Лучшие цитаты из книги Облачный атлас (500 цитат)

Облачный атлас — захватывающая история, переплетающая судьбы шести героев в разные эпохи и места. Эта книга о любви, предательстве, свободе и мести, которая заставляет задуматься о вечных ценностях и силе человеческой воли. Лучшие цитаты из книги Облачный атлас собраны в данной подборке.

Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом, являет собой главную добродетель только в том случае, если ваши соседи разделяют ваши убеждения.
Книги не дают по-настоящему бежать от действительности, но они могут не дать разуму разодрать самого себя в кровавые клочья.
Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом, являет собой главную добродетель только в том случае, если ваши соседи разделяют ваши убеждения.
Предрассудки подобны вечной мерзлоте.
Наполовину прочитанная книга – это наполовину завершенный любовный роман.
Если люди тебя хвалят, значит, ты не идешь своим собственным путем.
Мир не вылечивается от войн, а добивается лишь передышки на несколько лет. Временная ремиссия. Конец – вот чего мы хотим, так что, боюсь, Конец и есть то, чего мы добьемся.
– Если путешествовать достаточно долго, то встретишь самого себя.
Предвкушать конец света — самое древнее развлечение человечества.
Власть, время, гравитация, любовь. Те силы, что реально бьют тебя по заднице, всегда невидимы.
«Обними врага своего, — настаивали старшие, — чтобы не дать ему ударить тебя». («Обними врага своего, — съязвил Генри, — чтобы почувствовать, как кинжал его щекочет почки твои»).
Секстет «Облачный атлас» содержит всю мою жизнь, является моей жизнью; теперь я — отсверкавший фейрверк, но, по крайней мере, я сверкал.
«Тот, кто пускается в битву с многоголовой гидрой человеческой природы, должен заплатить за это целым морем страданий, и его семья должна платить с ним наравне! И только хватая последние глотки воздуха перед смертью, ты поймешь, что твоя жизнь была лишь каплей в бескрайнем океане!»
Но что есть любой океан, как не множество капель?
Сознание не терпит пустоты, а потому склонно населять её призраками.
Книги не дают по-настоящему бежать от действительности, но они могут не дать разуму разодрать самого себя в кровавые клочья.
Наполовину прочитанная книга — это наполовину завершенный любовный роман.
Мы — это лишь то, что знаем, и я очень хотела стать больше того, чем я была.
У каждой совести где-то есть выключатель.
Что хуже всего, она начала использовать в отношении меня слово «л…» и хочет услышать его в ответ.
Между ничегонеделанием и ленью такая же разница, как между гурманством и обжорством.
Сочинять, значит быть одиноким до тошноты…
Уныние заставляет человека томиться по жизням, которых он никогда не вел.
Если люди тебя хвалят, значит, ты не идешь своим собственным путем.
В каждом мегаполисе имеется химический туалет, где разлагаются нежелательные человеческие отбросы — тихо, хотя и не вполне невидимо. Это мотивирует нижние слои потребителей.
Существует такая порода муравьев, их называют работворцами. Они совершают набеги на колонии обычных муравьев, крадут там яйца, доставляют в собственные муравейники, и, после того как они выводятся, украденные рабы становятся рабочими в большей империи. Им даже не снится, что они когда-то были украдены. Если хотите знать мое мнение, мистер Юинг, Господь Иегова создал этих муравьев как модель. — Взгляд мистера Уэгстаффа был отягощен древним будущим. — Имеющие очи да увидят.
Набитый большевиками Дувр — подлинный ужас: прославленные поэтами утесы, столь же романтичные, как моя задница, и сходного оттенка.
Люди опускались на колени, чтобы помолиться, у некоторых шевелились губы. Завидую им, по-настоящему завидую. И Богу тоже завидую, посвященному во всех их тайны.
Ученые вглядываются в движения истории и на основе этих движений формулируют законы, управляющие подъемами и падениями цивилизаций. Однако мои убеждения прямо противоположны. А именно: история не признает никаких законов, для нее существенны только результаты. Что предшествует результатам? Злые и добрые деяния. Что предшествует деяниям? Вера. Вера — это одновременно награда и поле битвы, заключенные внутри сознания и зеркала сознания — мира. Если мы верим, что человечество есть лестница племен, колизей столкновений, эксплуатации и зверств, то такое человечество непременно станет существовать, и преобладать в нем будут исторические Хорроксы, Бурхаавы и Гузы. Мы с вами, обеспеченные, привилегированные, успешные, будем существовать в этом мире не так уж плохо — при условии, что нам будет сопутствовать удача. Что из того, что нас беспокоит совесть? Зачем подрывать преимущества нашей расы, наших военных кораблей, нашей наследственности и нашей законности? Зачем бороться против «естественного» (о, это ни к чему не обязывающее слово!) порядка вещей? Зачем? Затем, что в один прекрасный день чисто хищнический мир непременно пожрет самого себя. Да, дьявол будет забирать тех, кто позади, пока позади не окажутся те, кто был впереди. Эгоизм индивидуума уродует его душу; эгоизм рода человеческого ведет его к уничтожению. Свойственна ли такая гибель нашей природе? Если мы верим, что человечество способно встать выше зубов и когтей, если мы верим, что разные люди разных рас и верований могут делить этот мир так же мирно, как здешние сироты делят ветви свечного дерева, если мы верим, что руководители должны быть справедливыми, насилие — обузданным, власть — подотчетной, а богатства земли и ее океанов — поделенными поровну, то такой мир способен к выживанию. Я не обманываюсь. Такой мир труднее всего воплотить. Мучительные шаги по направлению к нему, предпринятые многими поколениями, могут быть сведены на нет одним взмахом — пера близорукого президента или меча тщеславного генерала.
Для тех, кто перетряхивает простыни, секретов не существует.
— А почему все мученики сотрудничают со своими иудами?
— Скажите мне.
— Мы видим игру, которая развернется по окончании игры.
Люди суть воплощенные непристойности. Предпочитаю быть музыкой, а не скопищем трубок, несколько десятков лет стискивающих полутвердые ткани, пока все не станет настолько дряблым, что уже не сможет функционировать.
Сопротивление узника только оправдывает, на взгляд тюремщиков, еще более жесткие условия заточения.
Книги не дают по-настоящему бежать от действительности, но они могут не дать разуму разодрать самого себя в кровавые клочья.
Ей, быть молодым непросто, пот`му шо всем, шо тебя озадачивает и тревожит, ты озадачен-встревожен впервые.
Ей, когда дело доходит до лиц, то возвышающий обман куда лучше низких истин.
Ты не будешь подавать никаких заявлений с просьбой о вступлении, но племя престарелых и без того зачислит тебя в свои ряды. Твое время перестанет поспевать за временем остального мира.
Неумерших, либо обещает спасение. В царстве молодости обитает много Неумерших душ. Они так и мечутся туда-сюда, их внутреннее гниение остается скрытым несколько десятилетий, вот и все.
Взгляни на свое будущее, Кавендиш, Идущий Следом. Ты не будешь подавать никаких заявлений с просьбой о вступлении, но племя престарелых и без того зачислит тебя в свои ряды. Твое время перестанет поспевать за временем остального мира. Из-за этой пробуксовки кожа твоя растянется и истончает, так что станут едва ли ни видны дергающиеся органы и вены, похожие на голубые прожилки в рокфоре; скелет твой прогнется, волосы поредеют, а память выветрится. Выйти из дому ты осмелишься теперь только при дневном свете, избегая выходных и школьных каникул. Язык окружающих тоже убежит вперед, а твой, когда бы ты не открыл рот, будет выдавать твою племенную принадлежность. Элегантные женщины не будут тебя замечать. Торговцы, если только они не продают подъемники для лестниц или поддельные страховые полисы, не будут тебя замечать. Твое существование будут признавать только младенцы, кошки и наркоманы. Так что не растрачивай попусту своих дней. Быстрее, чем тебе представляется, будешь ты стоять перед зеркалом в доме престарелых, смотреть на свое тело и думать — старый пылесос, на пару недель запертый в чертов шкаф.
Вы должны понимать, сэр, что обычный полинезиец пренебрегает трудом, потому что у него нет причин ценить деньги. «Если я голоден, — говорит он, — то пойду и нарву чего-нибудь или поймаю. Если мне холодно, велю своей женщине меня согреть». Праздные руки, мистер Юинг, а мы с вами оба знаем, какое занятие для них подыскивает дьявол. Но прививая ленивому имяреку мягкое вожделение к этому безвредному растению, мы даем ему побуждение заработать денег, чтобы купить себе табачку — не спиртного, учтите, просто табачку — в торговой точке миссии. Остроумно, не правда ли?
Мы – это лишь то, что мы знаем, и я очень хотела стать больше того, чем я была.
Стоит только замереть, заткнуться и вслушаться – как на тебе, пожалуйста, мир сам отсеет тебе нужную идею, особ, на закопченном лондонском вокзале.
Обними врага своего, – настаивали старшие, – чтобы не дать ему ударить тебя.
Во дни минувшие возле этого аркадского побережья располагался банкетный зал каннибалов, да-да, где сильные насыщались слабыми. Что же до зубов, то они их выплевывали, так же как мы с вами – вишневые косточки. Но эти коренные зубы, сэр.
Книги не дают по-настоящему бежать от действительности, но они могут не дать разуму разодрать самого себя в кровавые клочья.
Это цикл столь же древний, как племенная рознь. Начинается он с невежества относительно Других. Невежество порождает страх. Страх порождает ненависть, а ненависть порождает насилие. Насилие подпитывает дальнейшее насилие, пока единственным законом не станет все, чего только ни пожелает самый сильный.
Священное, Архивист, – это прекрасное укрытие для кощунственного.
– Жизнь. Буря дерьма в двенадцать баллов.
«За деньги счастья не купишь» – кто бы это ни сказал, у него, видимо, этого добра было в избытке.
Неограниченная власть в руках ограниченных людей всегда приводит к жестокости». – (Уорлок-Уильямс посмотрел на меня так, словно услышал какую-то тарабарщину.)
Ох, женщины, женщины! Они норовят отыскать в твоих словах самое дурное значение, суют его тебе под нос и г’ворят: Смо’ри, чем ты в меня швырнул!
Но, «по счастью», поезд, следовавший перед моим, опаздывал так сильно, что еще не отправился. Все места были заняты, и мне пришлось втиснуться в трехдюймовую щель. Когда поезд тронулся, я потерял равновесие, но плотное человеческое месиво не дало мне упасть. Мы так и остались наполовину упавшими. Диагональными Людьми.
Я ошибочно принимал их за взрослую жизнь. Полагая, что они были зафиксированным пунктом назначения в моем жизненном путешествии, я пренебрег записать их широту, долготу и способ приближения к ним. Чертов молодой дурак! Чего бы я сейчас не отдал за никогда не меняющуюся карту вечного несказанного? Чтобы обладать, по сути, атласом облаков?
Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом, являет собой главную добродетель только в том случае, если ваши соседи разделяют ваши убеждения.
Софистика создает чудесную дымовую завесу.
Какую же мораль можно из этого извлечь? Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом, являет собой главную добродетель только в том случае, если ваши соседи разделяют ваши убеждения.
Наполовину прочитанная книга – это наполовину завершенный любовный роман.
Это цикл столь же древний, как племенная рознь. Начинается он с невежества относительно Других. Невежество порождает страх. Страх порождает ненависть, а ненависть порождает насилие. Насилие подпитывает дальнейшее насилие.
И это до того, как тебе придется раскошелиться на все прибамбасы, кукольный домик.
То’ко Сонми есть и восток, и запад, и компас, и атлас, ей, единственный атлас облаков.
Лежа на спине и раскачиваяс’ вместе с каяком, я смотрел на облака. Души путешествуют по врем’нам подобно т’му, как путешествуют по небесам облака, и, хоть ни очертания, ни окраска, ни размеры облака не остаются теми же.
Никогда не могла понять, почему у Чучхе под таким запретом исторический дискурс. Не из-за того ли, что, будь обозрение истории разрешено, представители низших слоев смогли бы получить доступ к банку человеческого опыта, который соперничал бы с массмедиа, а порой и вовсе ей бы противоречил?
– Если бы я всего за двенадцать месяцев вознесся от прислуги до почти что гения, то моим нынешним жилищем был бы не гостевой квартал Факультета Единодушия, но какая-нибудь психиатрическая палата. Серьезно, я оказался бы в самом сердце страны Тру-ля-ля. Вы говорите о «депрессии» – а я вижу одну только жизнестойкость. Вам дозволено чувствовать себя запутавшейся и вывернутой наизнанку. Эта… экзистенциальная тошнота, что вы испытываете, она лишь доказывает, что вы истинно человечны.
Значит, победители, предположил Хэ-Чжу, на самом деле проигрывают, потому что ничему не учатся? Кто же тогда проигравшие? Победители? Не в силах понять, насколько он серьезен, я сказала: – Если побежденные могут использовать то, чему их научили их противники, то да, проигравшие спустя долгое время могут стать победителями. – Всемилостивая Корпократия! – фыркнул Хэ-Чжу Им. – Давайте-ка поедем в город и потратим там энную сумму.
Для чего нужны знания, часто спрашивала я себя, если я не могу использовать их для улучшения своего существования?
Предрассудки подобны вечной мерзлоте.
К возвращению Бум-Сука из Тайваня на пятый день я полностью освоила пользование сони и окончила виртуальную начальную школу. К шестому месяцу я завершила чиновную среднюю школу. Вы, Архивист, смотрите скептически, но вспомните, что я говорила о присущей возносимым жажде к информации. Я была изголодавшейся служанкой, попавшей на банкет, и чем больше блюд я отведывала, тем сильнее разгорался мой аппетит. Мы – это лишь то, что мы знаем, и я очень хотела стать больше того, чем я была.
Снаружи мне пришлось проталкиваться через толпу агрессивных ничтожеств.
Форд вырвался из-под урбанистического купола возле Лунной Башни, и я увидела свой первый рассвет над горами Канвондо. Не могу описать свои чувства. Это зрелище, становясь все более ослепительным, совершенно меня зачаровало: Истинное Солнце Имманентного Председателя, его расплавленный свет, как бы окаменелые облака – и Его небесный купол, невообразимо высокий и широкий! Я обернулась, чтобы увидеть в лице соседа по форду отражение моего собственного священного ужаса, но, к вящему моему изумлению, бородатый пассажир дремал. Почему все городище не остановилось, проскрежетав, и не исполнилось благоговения перед лицом такой неотразимой красоты? Мне это казалось непостижимым.
Ее «сломанный сони» обещал мир затерянных лесов, окутанных туманом гор и укромных мест. По ошибке принять книгу сказок за Ни-Со-Копрос – для вас, чистокровного, это может показаться смехотворным, но постоянное заточение наделяет правдоподобием любой мираж, обещающий избавление.
Однако если счастье означает преодоление несчастья, или чувство осмысленности жизни, или осуществление человеческой воли к власти, то, безусловно, из всех рабов Ни-Со-Копроса мы самые жалкие.
Будучи опытным редактором, я не одобряю ретроспекций, предзнаменований и прочих премудрых примочек; все они принадлежат восьмидесятым с их диссертациями по теории хаоса и постмодернизму.
Мое благодушное состояние возникло отчасти благодаря этому чеку, отчасти благодаря шабли 1983 года из виноградника Дюрюзуа, магическому снадобью, растворяющему наши несметные трагедии, обращая их в простые недоразумения.
Луиза никак не может выбрать – припечатать ей мерзавца как следует («но тогда он поймет, как сильно меня достал») или же игнорировать его («но тогда он решит, что ему все сойдет с рук»).
Я растратила годы на бунтарство, я изображала из себя поэтессу и работала в книжной лавке на Энгельс-стрит. Позерство мое никого не убеждало, мои стихи оказались «настолько лишены содержания, что их даже не назвать плохими».
С трудом сдержался: был на волосок от припадка истерического смеха…
Мы поднимали тосты за Бахуса и за муз – и пили вино, изысканное, как кровь единорога…
– О вашем Скарлатти он отозвался как о «не вполне загубленном». Вивиан презирает похвалу – он против ее раздачи и получения. Он говорит: «Если люди тебя хвалят, значит ты не идешь своим собственным путем».
Между ничегонеделанием и ленью такая же разница, как между гурманством и обжорством.
Лежа на спине и раскачиваяс’ вместе с каяком, я смотрел на облака. Души путешествуют по врем’нам подобно т’му, как путешествуют по небесам облака, и, хоть ни очертания, ни окраска, ни размеры облака не остаются теми же самыми, оно по-прежнему облако, и так же точно с душой. Кто может сказать, откуда приплыло это вот облако аль кем станет эта вот душа завтра? То’ко Сонми есть и восток, и запад, и компас, и атлас, ей, единственный атлас облако.
Но что есть любой океан, как не множество капель?
Тот, кто платит историку, заказывает музыку…
Фантазия. Безумие. Любая революция такова, пока не произойдет. Тогда она становится исторической неизбежностью.
Души путешествуют по врем’нам подобно т’му, как путешествуют по небесам облака, и, хоть ни очертания, ни окраска, ни размеры облака не остаются теми же самыми, оно по-прежнему облако, и так же точно с душой. Кто может сказать, откуда приплыло это вот облако аль кем станет эта вот душа завтра?
Как я могу сожалеть? Сожаление подразумевает свободно выбранное, но ошибочное действие; в моем же случае свобода воли никакой роли не играет.
Восстановление Тимоти Кавендиша из этих осколков было подобно толстовскому редактированию своих текстов.
Диснеи в те дни назывались «фильмами».
Всё правда, если хватает людей, которые верят, что так оно и есть.
Ничто так не красноречиво, как молчание…
Чтобы одурачить судью, изображай обаяние, но чтобы провести весь суд, изображай скуку.
Трусость не имеет с этим ничего общего — самоубийство требует немалого мужества.
Границы между шумом и звуком суть условности, теперь я это понимаю. Вообще все границы — условности, в том числе и между нациями. Человек может перейти через любую условность, если только вначале он в состоянии это замыслить.
Художник живёт в двух мирах…
Мир не вылечивается от войн, а добивается лишь передышки на несколько лет.
Успех отравляет новичков во мгновение ока.
Возможно, те, кто лишен красоты, воспринимают ее наиболее тонко, на уровне инстинкта.
В девушке, ценящей иронию, должны таиться какие-то глубины…
Кризис всегда заставляет меня бросаться в музыку, где ничто не может причинить мне боль.
— Ваша версия правды — только это имеет сейчас значение.
— Правда единственна. Все ее «версии» суть неправды.
Чем лучше организованно государство, тем больше в нем подавляется человек.
Те, кто любит дуться, отыгрываются в одиноких фантазиях.
Вам дозволено чувствовать себя запутавшейся и вывернутой наизнанку. Эта…экзистенциальная тошнота, что вы испытываете, она лишь доказывает, что вы истинно человечны.
Первый из «Двух Законов Гуза о Выживании». Он звучит так: «Кто слаб, тот всегда для сильных еда»». Второй закон о выживании состоит в том, что второго закона нет. Ешь или будь съеденным. Вот и все.
Софистика создает чудесную дымовую завесу.
Фарс в спальне, когда он происходит на самом деле, невероятно печален.
Лучшие фильмы Хичкока похожи на вагончики, несущиеся по американским горкам: тем, кто в них едет, страшно до потери пульса, но под конец они выходят наружу хихикающими и полными желания проехаться снова.
Если какой-нибудь ключ и был, то он состоял лишь в том, что никакого ключа не существовало.
Насытясь, Муза куклу в прах ввергает.
— А, дипломатия, — сказал М. Д., явно оседлав любимого конька. — Она подтирает то, что расплещет война; узаконивает ее итоги; дает сильному государству навязывать свою волю тем, кто слабее, сохраняя флот и армию для более весомых противников. Только профессиональные дипломаты, закоренелые идиоты и женщины рассматривают дипломатию как долгосрочную замену войне.
Прошлое приходит в упадок со скоростью времени, но диснеи позволяют ненадолго его воскресить.
Люди верят, шо мир устроен так, и если ты г`воришь им, шо он устроен не так, то обрушиваешь кровлю им на голову, а может, и на свою собственную.
Каждому надо научиться пользоваться оружием.
Фантазия. Безумие.
Любая революция такова, пока не произойдет. Тогда она становится исторической неизбежностью.
Мудрый не суётся между зверем и его мясом.
Все триллеры без причудливости просто зачахли бы.
Она пиарщица, а это всё равно что иметь постоянную менструацию.
Бывает, шо ты г’воришь кому-то, шо их верования неправильны, а они думают, будто ты г’воришь, шо их жизни неправильны и их правда тож’ неправильна.
Я спросил, добровольно ли работают индейцы. «Разумеется! — воскликнула миссис Хоррокс. — Ведь они знают, что если поддадутся лености, то Стражи Христовы их за это накажут».
За деньги счастья не купишь, — думает Ллойд Хукс, — кто бы это ни сказал, у него, по-видимому, капусты в достатке не было.
Голодающему и картофельные очистки сойдут за изысканное блюдо.
Чистокровные любят поминать пословицу насчет того, что молния никогда не ударяет в одно и то же место дважды, однако часто ведут себя так, словно верно обратное.
Нет, боюсь стать одним из них. Какой прок от образования, воспитания и таланта, если у тебя нет даже ночного горшка?
Когда тройной виски наконец появился, то оказался всего лишь скаредным двойным, о чем я и сказал. Похожий на хорька подросток всего лишь пожал плечами. Не извинился, просто пожал плечами. Я попросил его опустить шторы, но он глянул на них и фыркнул: – Я не достану! Тогда, вместо чаевых, я одарил его ледяной фразой: – Что ж, тогда все. Выходя, он злобно пустил ветры.
Когда твои домашние укроются одеялами и заснут в своих уютных кроватках, он проскользнет в дом и съест – твоего – щенка! – В моем желчном протоке быстро накапливался яд. – Он оставит его пушистый хвост у тебя под подушкой, и во всем обвинят тебя. Все твои маленькие приятели, увидев тебя на улице, будут кричать: «Пожиратель щенков!» Ты станешь старым, у тебя не будет друзей, и через пятьдесят лет ты умрешь, совсем одинокий, рождественским утром. Так что на твоем месте я никому даже не заикался бы о том, что ты меня видел.
Какой прок от образования, воспитания и таланта, если у тебя нет даже ночного горшка?
Маркетологи утверждают, – он вертит в пальцах карандаш, – что при каждом научном термине, который вы используете, две тысячи читателей откладывают журнал и включают телевизор, где опять крутят «Я люблю Люси».
Какую же мораль можно из этого извлечь? Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом, являет собой главную добродетель только в том случае, если ваши соседи разделяют ваши убеждения.
Если мы верим, что человечество способно встать выше зубов и когтей, если мы верим, что разные люди разных рас и верований могут делить этот мир так же мирно, как здешние сироты делят ветви свечного дерева, если мы верим, что руководители должны быть справедливыми, насилие – обузданным, власть – подотчетной, а богатства земли и ее океанов – поделенными поровну, то такой мир способен к выживанию. Я не обманываюсь. Такой мир труднее всего воплотить.
Наполовину прочитанная книга – это наполовину завершенный любовный роман.
Стекло и мир сходным образом обнаруживают свою хрупкость перед лицом повторных.
Наивный, мечтательный Адам. Тот, кто пускается в битву с многоголовой гидрой человеческой природы, должен заплатить за это целым морем страданий, и его семья должна платить с ним наравне! и только хватая последние глотки воздуха перед смертью, ты поймешь, что твоя жизнь была лишь каплей в бескрайнем океане!» Но что есть любой океан, как не множество капель?
Неограниченная власть в руках ограниченных людей всегда приводит к жестокости.
Каким, по его мнению, должно быть государственное устройство? «Никаким! Чем лучше организовано государство, тем больше в нем подавляется человек».
Да, дьявол будет забирать тех, кто позади, пока позади не окажутся те, кто был впереди. Эгоизм индивидуума уродует его душу; эгоизм рода человеческого ведет его к уничтожению.
В сливовом пудинге сливы даже не ночевали.
Характер Е. зависит от того, под каким углом на него смотреть: свойство наилучших опалов.
Любящий нравоучения осел царственных объемов, так озабоченный подготовкой очередного грубого вмешательства в разговор, что слушает окружающих вполуха.
Сначала каждое соло прерывается последующим, а потом все то, что было прервано, возобновляется по окончании предыдущего, в обратном порядке.
Новая война приближается всегда, Роберт. Этот пожар никогда не тушат как следует. Что служит искрой для войн? Желание властвовать, становой хребет человеческой натуры.
Мистеру Миксу надлежало быть помещенным в публичную библиотеку с ярлычком «Пожалуйста, позаботьтесь об этом медвежонке».
Но это же пятьдесят дней непрерывного одиночного заточения! Пятьдесят великолепных дней, Архивист.
Еще одно обещание, которое я нарушил; но, по крайней мере, давал его я только себе.
Джарвис Хоггинс несколько мгновений просматривал контракт, но разорвал его, как только выяснилось, что тот длиннее отрезка времени, в течение которого он может сохранять сосредоточенность.
Не будь мои похищенные часики, мой «Ингерсолл», любовным подарком из более солнечной эры нашего брака, ныне арктического, я вообще промолчал бы об инциденте.
Осень оставляет свою мягкость, переходя к колючей, дождливой поре. Не помню, чтобы лето успело хотя бы попрощаться.
Будучи неплатёжеспособным, пакуйся минимально и пользуйся чемоданом достаточно прочным, чтобы его можно было сбросить на лондонскую мостовую из окна второго или третьего этажа.
Предрассудки подобны вечной мерзлоте.
Я взял библию Эйрса — «Так говорил Заратустра»… Через десять страниц я почувствовал, что это Ницше читает меня, а не я его.
Стоит какой-либо тирании стать обыденной, и победа ее неизбежна.
В юности сердце играет чуть больше фортиссимо, нежели голова.
«Свобода!» — это бессмысленная побрякушка нашей цивилизации, но только те, кто ее лишен, имеют хотя бы малейшее представление о том, что такое на деле эта штуковина.
В смысле повседневной жестокости души у более светлых рас оказываются темнее.
И закон, и права постепенно выхолащиваются — ведь даже гранит подвержен эрозии. Пятая из моих «Деклараций» указывает, как извращается закон. Это цикл столь же древний, как племенная рознь. Начинается он с невежества относительно Других. Невежество порождает страх. Страх порождает ненависть, а ненависть порождает насилие. Насилие подпитывает дальнейшее насилие, пока единственным законом не станет все, чего только ни пожелает самый сильный.
Страх, он, конечно, окрыляет ноги, но он ещё и путает тебе мысли.
Ох женщины, женщины! Они норовят отыскать в твоих словах самое дурное значение, суют его тебе под нос и говорят: Смотри, чем ты в меня швырнул!
Поступай так, как не можешь не поступить.
«За деньги счастья не купишь» — кто бы это ни сказал, у него, видимо, этого добра было в избытке.
Как замечает добрый старый Килверт, самое утомительное — это когда тебе говорят, чем следует восхищаться, и указывают на что-нибудь тростью.
И у Папы Сонга, и в этой камере мои дни и ночи подчиняются строгому распорядку, и сны — это единственный непредсказуемый фактор. Никто мне их не назначает, никто не подвергает цензуре. Сны — единственное, что мне когда-либо по-настоящему принадлежало.
Дикарь удовлетворяет свои потребности сейчас же. Он гол’ден, значит, будет есть. Он зол, значит, будет драться. Он разбух от семени, значит, выплеснет его в какую-ни’удь женщину. Он раб своего желания, и если желание прикажет ему, Убей, он убьет. Дикари — все равно шо хищные звери. Ей, таковы Коны. Ну шо ж, Цив’лизованный испытывает те же самые потребности, но он видит дальше. Он съест п’ловину своей еды, ей, но вторую п’ловину спрячет, шоб не голодать завтра. Если он зол, то остановится-подумает, из-за чего, так шо в следу’щий раз уже не разозлится. Он разбух от семени, ладно, у него есть сестрейки и дочки, к’торых требуется почитать, так шо он будет почитать сестреек и дочек своих братеев. Его желание — это его раб, и если его желание к чему-то его понуждает, он скажет ему, Нет, и не подчинится, не.
Души путешествуют по врем’нам подобно т’му, как путешествуют по небесам облака, и, хоть ни очертания, ни окраска, ни размеры облака не остаются теми же самыми, оно по-прежнему облако, и так же точно с душой.
Меня тревожит следующая война, она будет такой большой, что затронет все приличные рестораны.
Обещания, которые ты не можешь исполнить, не являются твердой валютой.
Пропасть не преодолеть в два приема.
Все, кто истерзан любовью, все, кто взывает о помощи, все слащавые трагики, проклинающие самоубийство, — это сплошные идиоты, которые исполняют его второпях, подобно дирижерам-любителям. Истинное самоубийство требует размеренной, дисциплинированной уверенности.
То, что чудовищно, не обязательно является невозможным.
Они как бы страдали недугом глухоты, отвечая лишь на те вопросы, которые, по их мнению, были заданы, и воспринимая лишь те ответы, которые, по их мнению, они получили, — стратегия, столь любимая многими адвокатами.
Наука будет изобретать всё более кровавые средства ведения войны, пока способность человечества к разрушению не превзойдёт способность к созиданию, а следовательно, наша цивилизация движется к самоуничтожению.
И с каждым барабанным ударом еще одна жизнь спадала с меня, и, я мельком видел все жизни, которые прожила моя душа…
Смекалка и Цив’лизация не имеют ничего общего с цветом кожи, не, ничего общего.
Время от времени мне видится истинная Истина, скрывающаяся в несовершенном подобии самой себя, но как только я к ней приближаюсь, она пробуждается и погружается ещё глубже в поросшее колючим кустарником болото разногласий.
Войны не разражаются без предупреждения. Они начинаются с небольшого зарева над горизонтом. Войны приближаются. Мудрый человек следит за дымом и готов покинуть окрестности.
Девушки чаруют по-другому. Попробуй их как-нибудь.
Право, Сисксмит, тебе стоит попробовать заниматься любовью в полном молчании. Весь этот балаган оборачивается блаженством, стоит только запечатать уста.
Устраивайтесь в этой жизни так, чтобы, когда на исходе ваших лет сломался везущий вас поезд, у вас нашлась бы теплая и сухая машина и кто-то любящий за рулем — или нанятый, это неважно, — чтобы доставить вас домой.
О, раз уж вас посвятили в орден Престарелых, то мир не захочет принять вас обратно. Мы — я имею в виду всех, кому за шестьдесят, — в силу самого своего существования совершаем два проступка. Первый — это Недостаток Скорости. Мы слишком медленно ездим, слишком медленно ходим, слишком медленно говорим. Мир готов иметь дело с диктаторами, извращенцами и наркобаронами, но не выносит, если его тормозят. Наш второй проступок состоит в том, что мы являемся всеобщим memento mori*. Мир способен на голубом глазу отрицать неизбежное только в том случае, если мы убраны из его поля зрения.
Священное — это прекрасное укрытие для кощунственного.
Что такое «покер»?
Карточная игра, в которой более способные лжецы отбирают деньги у лжецов менее даровитых, причем все они притворяются закадычными друзьями.
Игрушка судьбы, вот кто я такой, вот кто мы все такие.
Юмор — это анархическое кощунство, и тираны не зря его страшатся.
Бедная наша страна. Слишком много истории на единицу площади.
— Мелочь есть? — спросил, нет, потребовал, нет, выдвинул обвинение жалкий тип, закутанный в одеяло.
Всё время забываю, что он умер. Всё время думаю, что он отправился куда-то по заданию и на днях прилетит обратно.
Мудрец тот — кто отличает ловушку от возможности.
Анонимному безликому убийству недостаёт волнения человеческого контакта…
− Ты лжец, − говорит мальчик.
− Я лгал, да, но это еще не делает меня лжецом. Лгать нехорошо, но когда весь мир вертится не в ту сторону, небольшой грех может обернуться великим благодеянием.
Эта жадность, да, движет нашим Прогрессом; не знаю уж, к аду он нас приведет или к раю, и вы, сэр, не знаете. Да я особо и не беспокоюсь. Я лишь чувствую благодарность к своему Творцу за то, что он поместил меня в стан победителей.
«Так, Фробишер, кларнет — это наложница, альты — тисы на кладбище, клавикорды — луна, так что… пусть восточный ветер раздует этот аккорд ля-минор на шестнадцать тактов дальше».
Только неодушевленное может быть столь живым.
Иной раз неправдоподобная правда служит человеку лучше, чем правдоподобная выдумка.
Вы недооцениваете склонность мужчин к мелочной мести.
Да, старение чертовски невыносимо! Те «я», которыми мы были, жаждут снова дышать воздухом этого мира, но смогут ли они хоть когда-нибудь выбраться из этих обызвествленных коконов? Да черта с два.
Европейская музыка, прерываемая долгими паузами, звучит по-дикарски страстно.
Адюльтер — это дуэт, который нелегко вытянуть, как в контактном бридже, надо тщательно избегать партнёров более ловких, чем ты сам, иначе окажешься в страшной кутерьме.
Как оно вульгарно, это стремление к бессмертию, как тщеславно и как фальшиво! Композиторы — это всего лишь те, кто процарапывает наскальные росписи в пещерах. Человек пишет музыку, потому что зима бесконечна и потому что иначе волки и вьюги скорее доберутся до его горла.
— Новая война приближается всегда, Роберт. Этот пожар никогда не тушат как следует. Что служит искрой для войн? Желание властвовать, становой хребет человеческой натуры. Угроза насилия, боязнь насилия или насилие как таковое суть инструменты этого ужасного желания. Желание властвовать можно видеть в спальнях, на кухнях, на фабриках, в политических партиях и внутри государств. Прислушайся к этому и запомни. Национальное государство — это всего лишь человеческая натура, раздутая до чудовищных пропорций. Из чего следует, что нации суть общности, чьи законы писаны насилием. Так было всегда, и так пребудет впредь. Война, Роберт, — это один из двух вечных спутников человечества.
Что же, спросил я, является другим?
— Бриллианты.
Это не дикари сильнее Цив’лизованных, это большие количества сильнее малых.
Мужчины изобрели деньги. Мы, женщины, изобрели взаимовыручку.
То, что происходит через минуту, определяется тем, что делаешь ты.
Наше стремление властвовать, наша наука и те самые способности, которые подняли нас от обезьян до дикарей, до современного человека, суть то самое, что разрушит Homo sapiens еще до конца этого столетия!
Он слишком труслив, чтобы быть воином, но недостаточно труслив, чтобы лечь и перевернуться на спину, как хорошая собачка.
Если бы кто-нибудь из австрийских докторов по психической части вскрыл ей голову, оттуда вылетел бы целый рой неврозов.
Клянусь, Сиксмит, этот бородавчатый старый Шейлок выглядит все более отталкивающим всякий раз, как попадается мне на глаза. Нет ли у него волшебного портрета, припрятанного на чердаке, который с каждым годом все хорошеет?
Между ничегонеделанием и ленью такая же разница, как между гурманством и обжорством.
Из письма моих родителей с просьбой сообщить, где я, сделай бумажный кораблик и пусти его вниз по Кэму.
Чуть раньше я наступил на кальмара, перебросившегося через фальшборт!
Сознание не терпит пустоты, а потому склонно населять ее призраками.
Кроме того, он располагает прекрасной армией обленившихся шахматных воинов, которым мы найдем занятие вплоть до отбытия «Пророчицы» или прибытия «Нелли».
Невежество порождает страх. Страх порождает ненависть, а ненависть порождает насилие. Насилие подпитывает дальнейшее насилие.
Большинство городов – это существительные, но Нью-Йорк – это глагол.
Между ничегонеделанием и ленью такая же разница, как между гурманством и обжорством. Наблюдал за воздушным блажен.
Новая война приближается всегда, Роберт. Этот пожар никогда не тушат как следует. Что служит искрой для войн? Желание властвовать, становой хребет человеческой натуры. Угроза насилия, боязнь насилия или насилие как таковое суть инструменты этого ужасного желания.
Правда единственна. Все ее «версии» суть неправды.
Мир не вылечивается от войн, а добивается лишь передышки на несколько лет.
Дом создается руками, очаг – сердцами.
Жаль женщину, но меня интересует ее тело, а не ее проблемы.
Вини пользователя, вини изготовителя, но не вини пистолет.
Люди суть воплощенные непристойности. Предпочитаю быть музыкой, а не скопищем трубок, несколько десятков лет стискивающих полутвердые ткани, пока все не станет настолько дряблым, что уже не сможет функционировать.
Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом, являет собой главную добродетель только в том случае, если ваши соседи разделяют ваши убеждения.
Стекло и мир сходным образом обнаруживают свою хрупкость перед лицом повторных ударов.
Страх усиливает осторожность, но скука ее подтачивает.
Никому не говорю, что я композитор, потому что больше не выношу Слабоумной Инквизиции: «Какого рода музыку вы сочиняете?»; «О, я, должно быть, о вас слышал?»; «Откуда вы черпаете свои идеи?»
Не пожелал бы сифилиса и худшему из врагов! Ну, разве что одному-двум.
Если человек взрывается, здесь кроется двуличие.
Крещендо последовало буквально через несколько тактов.
Дьявол, Сиксмит, скрывается в местоимениях.
Я видел слишком много мира, я был плохой раб.
Мы вновь и вновь пересекаем собственные свои старые следы, словно фигуристы.
Знания без опыта представляют собой еду без питательности.
Не бывает таких путешествий, шо не меняли бы т’я хотя бы отчасти.
Стекло и мир сходным образом обнаруживают свою хрупкость перед лицом повторных ударов.
Жаль женщину, но меня интересует ее тело, а не ее проблемы.
Наука будет изобретать всё более кровавые средства ведения войны, пока способность человечества к разрушению не превзойдёт способность к созиданию, а следовательно, наша цивилизация движется к самоуничтожению.
Игрушка судьбы, вот кто я такой, вот кто мы все такие.
Что такое «покер»?
Карточная игра, в которой более способные лжецы отбирают деньги у лжецов менее даровитых, причем все они притворяются закадычными друзьями.
И с каждым барабанным ударом еще одна жизнь спадала с меня, и, я мельком видел все жизни, которые прожила моя душа…
Крещендо последовало буквально через несколько тактов.
Юмор — это анархическое кощунство, и тираны не зря его страшатся.
Вини пользователя, вини изготовителя, но не вини пистолет.
Священное — это прекрасное укрытие для кощунственного.
Право, Сисксмит, тебе стоит попробовать заниматься любовью в полном молчании. Весь этот балаган оборачивается блаженством, стоит только запечатать уста.
Дух был настойчив, но плоть немощна.
Ну шо ж, Цив’лизованный испытывает те же самые потребности, но он видит дальше. Он съест п’ловину своей еды, ей, но вторую п’ловину спрячет, шоб не голодать завтра. Если он зол, то остановится-подумает, из-за чего, так шо в следу’щий раз уже не разозлится. Он разбух от семени, ладно, у него есть сестрейки и дочки, к’торых требуется почитать, так шо он будет почитать сестреек и дочек своих братеев. Его желание – это его раб, и если его желание к чему-то его понуждает, он скажет ему, Нет, и не подчинится, не. Ну так, спросил я снова, лучше ли быть дикарем, чем Цив’лизованным? Послушай, дикари и Цив’лизованные не разделяются по племенам, аль верованиям, аль горным хребтам, не, каждый человек является и тем, и другим, ей. У Древних была Смекалка богов, но было и дикарство шакалов, шо и привело к Падению. У нек’торых дикарей, к’торых я знала, билос’ в ребрах прекрасное Цив’лизованное сердце. Такие, может, есть и средь Конов. Их недоста’чно, шоб пов’левать всему племени, но, кто знает, может, однажды? Однажды.
Дикарь удовлетворяет свои потребности сейчас же. Он гол’ден, значит, будет есть. Он зол, значит, будет драться. Он разбух от семени, значит, выплеснет его в какую-ни’удь женщину. Он раб своего желания, и если желание прикажет ему, Убей, он убьет. Дикари – все равно шо хищные звери.
Если под счастьем вы подразумеваете отсутствие несчастья, то я и все фабрикантки являются самым счастливым общественным слоем в корпократии, как на том и настаивают геномисты. Однако если счастье означает преодоление несчастья, или чувство осмысленности жизни, или осуществление человеческой воли к власти, то, безусловно, из всех рабов Ни-Со-Копроса мы самые жалкие.
Чем лучше организовано государство, тем больше в нем подавляется человек.
Охваченный отвращением, я резко ответил, что являюсь мужем и отцом и что скорее умру, чем унижу свою честь и достоинство с какой-нибудь из его сифонных шлюх!
Есть в нем отзвуки «Белой мессы» Скрябина.
Никогда не предполагайте самого худшего, пока не соберете все факты.
Между ничегонеделанием и ленью такая же разница, как между гурманством и обжорством.
Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом.
Эта… экзистенциальная тошнота, что вы испытываете, она лишь доказывает, что вы истинно человечны.
Правда единственна. Все ее «версии» суть неправды.
Масса критиков, компиляторов и комментаторов затемнила сферу знаний, а за упадком гения скоро последовала и испорченность вкуса.
Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом, являет собой главную добродетель только.
Не важно, сколь многих из нас ты убьешь, ты никогда не сможешь убить своего преемника.
Начинается он с невежества относительно Других. Невежество порождает страх. Страх порождает ненависть, а ненависть порождает насилие. Насилие подпитывает дальнейшее насилие, пока единственным законом не станет все, чего только ни пожелает самый сильный. В корпократии это Чучхе. Чего желает Чучхе?
На борту номер один: ром – рекой, фонтаном – джин.
Воскресший, я предложил ей рогалик, часто моргая.
Обними врага своего, – настаивали старшие, – чтобы не дать ему ударить тебя.
Можно посадить кого-то на место Альберто, но заменить его нельзя.
Пропасть не преодолеть в два приема.
Один ленивый.
Стекло и мир сходным образом обнаруживают свою хрупкость перед лицом повторных ударов.
От гнева Тимоти Кавендиш заискрил, словно вилки в микроволновке. – Я хочу, чтобы вы поскорее эволюционировали в разумное существо и продали мне билет в Эд.
При первом слухе о том, что Тим Кавендиш пошел в гору, мои саблезубые кредиторы, мурлыча, прискакали ко мне в офис.
Через десять страниц я почувствовал, что это Ницше читает меня
Один проорал: «Лучшие из них и те не достойны умереть как свиньи! Черных спасет только одно евангелие – евангелие кнута!»
Происхождение мориори Рекоху (самоназвание жителей Чатемских островов) покрыто тайной и по сегодняшний день. Мистер Эванс высказывает предположение, что они.
Появление мое приветствовали широкие ухмылки, и мне подумалось, что я был «тем дьяволом, о ком шла речь», но истинную их причину узнал, когда открыл дверь.
Маори низшего разряда вынуждены были, к огромному своему неудовольствию, работать наряду с рабами. («Мы что же, покинули землю наших предков в Аотеароа ради этого жалкого утеса?» – жаловались они.) Аутуа сбежал снова.
Когда мы проходили мимо индейской деревушки, любопытство наше было возбуждено неким жужжанием, и мы решили выяснить его источник.
Сорви все верования, наклеенные на тебя гувернантками, школами и государствами, и ты найдешь.
Вообще все границы – условности, в том числе и между нациями. Человек может перейти через любую условность, если только вначале он в состоянии это замыслить.
Позиция Генри была, мягко говоря, неопределенной. «После многих лет работы с миссионерами я склоняюсь к заключению, что все их усилия лишь продлевают агонию умирающей расы на десять или двадцать лет. Милосердный пахарь пристреливает верную лошадь, которая становится слишком стара для работы. Коль скоро мы филантропы, то не состоит ли наш долг в том, чтобы подобным же образом смягчать страдания дикарей, ускоряя их угасание? Подумайте о своих краснокожих, Адам, подумайте обо всех договорах, от которых вы, американцы, отрекались и открещивались – снова, и снова, и снова. Гуманнее, конечно же, и честнее просто надавать дикарям по голове и покончить со всем этим!»
Обними врага своего, – съязвил Генри, – чтобы почувствовать, как кинжал его щекочет почки твои.
Часом позже Руфус Сиксмит сидит в углу лифта, опираясь спиною на стены и утирая лоб носовым платком.
– Слушай, Лу, давай завьемся после этой вечеринки, а? Ты да я, у меня, в кайф? Ты смогла бы получить крайне эксклюзивное интервью. Могу даже написать тебе песню и поставить ее на свой следующий диск.
На балкон выходит мужчина, слишком старый для своих кожаных брюк, обнаженного торса и полосатого жилета.
Вы говорите о «депрессии» – а я вижу одну только жизнестойкость. Вам дозволено чувствовать себя запутавшейся и вывернутой наизнанку. Эта… экзистенциальная тошнота, что вы испытываете, она лишь доказывает, что вы истинно человечны.
Власть, время, гравитация, любовь. Те силы, что реально бьют тебя по заднице, всегда невидимы.
Мы, престарелые, стали прокаженными современности.
Ей, быть молодым непросто, пот’му шо всем, шо тебя озадачивает и тревожит, ты озадачен-встревожен впервые.
Для чего нужны знания, часто спрашивала я себя, если я не могу использовать их для улучшения своего существования?
Ли ни о чем не думает. Она пиарщица, а это все равно что иметь постоянную менструацию.
Как оно вульгарно, это стремление к бессмертию, как тщеславно и как фальшиво!
Невежество порождает страх. Страх порождает ненависть, а ненависть порождает насилие.
Книги не дают по-настоящему бежать от действительности, но они могут не дать разуму разодрать самого себя в кровавые клочья
Она не так красива, не.
Боль сильна, да, но глаза друга сильнее.
Между ничегонеделанием и ленью такая же разница, как между гурманством и обжорством.
Мы вновь и вновь пересекаем собственные свои старые следы, словно фигуристы.
Всего лишь три-четыре раза в юности довелось мне мельком увидеть острова Счастья, прежде чем они затерялись в туманах, приступах уныния, холодных фронтах, дурных ветрах и противоположных течениях… Я ошибочно принимал их за взрослую жизнь. Полагая, что они были зафиксированным пунктом назначения в моем жизненном путешествии, я пренебрег записать их широту, долготу и способ приближения к ним. Чертов молодой дурак! Чего бы я сейчас не отдал за никогда не меняющуюся карту вечного несказанного? Чтобы обладать, по сути, атласом облаков?
Да, старение чертовски невыносимо! Те «я», которыми мы были, жаждут снова дышать воздухом этого мира, но смогут ли они хоть когда-нибудь выбраться из этих обызвествленных коконов? Да черта с два.
Вы недооцениваете склонность мужчин к мелочной мести.
Наше стремление властвовать, наша наука и те самые способности, которые подняли нас от обезьян до дикарей, до современного человека, суть то самое, что разрушит Homo sapiens еще до конца этого столетия!
Ученые вглядываются в движения истории и на основе этих движений формулируют законы, управляющие подъемами и падениями цивилизаций. Однако мои убеждения прямо противоположны. А именно: история не признает никаких законов, для нее существенны только результаты. Что предшествует результатам? Злые и добрые деяния. Что предшествует деяниям? Вера. Вера — это одновременно награда и поле битвы, заключенные внутри сознания и зеркала сознания — мира. Если мы верим, что человечество есть лестница племен, колизей столкновений, эксплуатации и зверств, то такое человечество непременно станет существовать, и преобладать в нем будут исторические Хорроксы, Бурхаавы и Гузы. Мы с вами, обеспеченные, привилегированные, успешные, будем существовать в этом мире не так уж плохо — при условии, что нам будет сопутствовать удача. Что из того, что нас беспокоит совесть? Зачем подрывать преимущества нашей расы, наших военных кораблей, нашей наследственности и нашей законности? Зачем бороться против «естественного» (о, это ни к чему не обязывающее слово!) порядка вещей? Зачем? Затем, что в один прекрасный день чисто хищнический мир непременно пожрет самого себя. Да, дьявол будет забирать тех, кто позади, пока позади не окажутся те, кто был впереди. Эгоизм индивидуума уродует его душу; эгоизм рода человеческого ведет его к уничтожению. Свойственна ли такая гибель нашей природе? Если мы верим, что человечество способно встать выше зубов и когтей, если мы верим, что разные люди разных рас и верований могут делить этот мир так же мирно, как здешние сироты делят ветви свечного дерева, если мы верим, что руководители должны быть справедливыми, насилие — обузданным, власть — подотчетной, а богатства земли и ее океанов — поделенными поровну, то такой мир способен к выживанию. Я не обманываюсь. Такой мир труднее всего воплотить. Мучительные шаги по направлению к нему, предпринятые многими поколениями, могут быть сведены на нет одним взмахом — пера близорукого президента или меча тщеславного генерала.
«Так, Фробишер, кларнет — это наложница, альты — тисы на кладбище, клавикорды — луна, так что… пусть восточный ветер раздует этот аккорд ля-минор на шестнадцать тактов дальше».
Мудрец тот — кто отличает ловушку от возможности.
Мужчины изобрели деньги. Мы, женщины, изобрели взаимовыручку.
Сопротивление узника только оправдывает, на взгляд тюремщиков, еще более жесткие условия заточения.
Это не дикари сильнее Цив’лизованных, это большие количества сильнее малых.
То, что происходит через минуту, определяется тем, что делаешь ты.
Для тех, кто перетряхивает простыни, секретов не существует.
− Ты лжец, − говорит мальчик.
− Я лгал, да, но это еще не делает меня лжецом. Лгать нехорошо, но когда весь мир вертится не в ту сторону, небольшой грех может обернуться великим благодеянием.
Иной раз неправдоподобная правда служит человеку лучше, чем правдоподобная выдумка.
Люди опускались на колени, чтобы помолиться, у некоторых шевелились губы. Завидую им, по-настоящему завидую. И Богу тоже завидую, посвященному во всех их тайны.
Знания без опыта представляют собой еду без питательности.
Как оно вульгарно, это стремление к бессмертию, как тщеславно и как фальшиво! Композиторы — это всего лишь те, кто процарапывает наскальные росписи в пещерах. Человек пишет музыку, потому что зима бесконечна и потому что иначе волки и вьюги скорее доберутся до его горла.
Бедная наша страна. Слишком много истории на единицу площади.
Не бывает таких путешествий, шо не меняли бы т’я хотя бы отчасти.
Боюсь их? Нет, боюсь стать одним из них. Какой прок от образования, воспитания и таланта, если у тебя нет даже ночного горшка?
О, раз уж вас посвятили в орден Престарелых, то мир не захочет принять вас обратно. Мы — я имею в виду всех, кому за шестьдесят, — в силу самого своего существования совершаем два проступка. Первый — это Недостаток Скорости. Мы слишком медленно ездим, слишком медленно ходим, слишком медленно говорим. Мир готов иметь дело с диктаторами, извращенцами и наркобаронами, но не выносит, если его тормозят. Наш второй проступок состоит в том, что мы являемся всеобщим memento mori*. Мир способен на голубом глазу отрицать неизбежное только в том случае, если мы убраны из его поля зрения.
Если под счастьем вы подразумеваете отсутствие несчастья, то я и все фабрикантки являются самым счастливым общественным слоем в корпократии, как на том и настаивают геномисты. Однако если счастье означает преодоление несчастья, или чувство осмысленности жизни, или осуществление человеческой воли к власти, то, безусловно, из всех рабов Ни-Со-Копроса мы самые жалкие.
Если под счастьем вы подразумеваете отсутствие несчастья, то я и все фабрикантки являются самым счастливым общественным слоем в корпократии, как на том и настаивают геномисты. Однако если счастье означает преодоление несчастья, или чувство осмысленности жизни, или осуществление человеческой воли к власти, то, безусловно, из всех рабов Ни-Со-Копроса мы самые жалкие.
Устраивайтесь в этой жизни так, чтобы, когда на исходе ваших лет сломался везущий вас поезд, у вас нашлась бы теплая и сухая машина и кто-то любящий за рулем — или нанятый, это неважно, — чтобы доставить вас домой.
Страх усиливает осторожность, но скука ее подтачивает.
Никому не говорю, что я композитор, потому что больше не выношу Слабоумной Инквизиции: «Какого рода музыку вы сочиняете?»; «О, я, должно быть, о вас слышал?»; «Откуда вы черпаете свои идеи?»
Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом, являет собой главную добродетель только в том случае, если ваши соседи разделяют ваши убеждения.
Время от времени мне видится истинная Истина, скрывающаяся в несовершенном подобии самой себя, но как только я к ней приближаюсь, она пробуждается и погружается ещё глубже в поросшее колючим кустарником болото разногласий.
Смекалка и Цив’лизация не имеют ничего общего с цветом кожи, не, ничего общего.
Души путешествуют по врем’нам подобно т’му, как путешествуют по небесам облака, и, хоть ни очертания, ни окраска, ни размеры облака не остаются теми же самыми, оно по-прежнему облако, и так же точно с душой.
И у Папы Сонга, и в этой камере мои дни и ночи подчиняются строгому распорядку, и сны — это единственный непредсказуемый фактор. Никто мне их не назначает, никто не подвергает цензуре. Сны — единственное, что мне когда-либо по-настоящему принадлежало.
Пропасть не преодолеть в два приема.
Обещания, которые ты не можешь исполнить, не являются твердой валютой.
Поступай так, как не можешь не поступить.
Ох женщины, женщины! Они норовят отыскать в твоих словах самое дурное значение, суют его тебе под нос и говорят: Смотри, чем ты в меня швырнул!
Меня тревожит следующая война, она будет такой большой, что затронет все приличные рестораны.
И закон, и права постепенно выхолащиваются — ведь даже гранит подвержен эрозии. Пятая из моих «Деклараций» указывает, как извращается закон. Это цикл столь же древний, как племенная рознь. Начинается он с невежества относительно Других. Невежество порождает страх. Страх порождает ненависть, а ненависть порождает насилие. Насилие подпитывает дальнейшее насилие, пока единственным законом не станет все, чего только ни пожелает самый сильный.
Они как бы страдали недугом глухоты, отвечая лишь на те вопросы, которые, по их мнению, были заданы, и воспринимая лишь те ответы, которые, по их мнению, они получили, — стратегия, столь любимая многими адвокатами.
То, что чудовищно, не обязательно является невозможным.
Все, кто истерзан любовью, все, кто взывает о помощи, все слащавые трагики, проклинающие самоубийство, — это сплошные идиоты, которые исполняют его второпях, подобно дирижерам-любителям. Истинное самоубийство требует размеренной, дисциплинированной уверенности.
Как замечает добрый старый Килверт, самое утомительное — это когда тебе говорят, чем следует восхищаться, и указывают на что-нибудь тростью.
Войны не разражаются без предупреждения. Они начинаются с небольшого зарева над горизонтом. Войны приближаются. Мудрый человек следит за дымом и готов покинуть окрестности.
Время от времени мне видится истинная Истина, скрывающаяся в несовершенном подобии самой себя, но как только я к ней приближаюсь, она пробуждается и погружается ещё глубже в поросшее колючим кустарником болото разногласий.
Чем лучше организованно государство, тем больше в нем подавляется человек.
Страх, он, конечно, окрыляет ноги, но он ещё и путает тебе мысли.
— Надежды на это не больше блохи.
— Да, но от блох не так просто избавиться.
Те, кто любит дуться, отыгрываются в одиноких фантазиях.
Миролюбие, хоть и возлюблено нашим Господом, являет собой главную добродетель только в том случае, если ваши соседи разделяют ваши убеждения.
Осень оставляет свою мягкость, переходя к колючей, дождливой поре. Не помню, чтобы лето успело хотя бы попрощаться.
Мир не вылечивается от войн, а добивается лишь передышки на несколько лет.
Успех отравляет новичков во мгновение ока.
В смысле повседневной жестокости души у более светлых рас оказываются темнее.
Вам дозволено чувствовать себя запутавшейся и вывернутой наизнанку. Эта…экзистенциальная тошнота, что вы испытываете, она лишь доказывает, что вы истинно человечны.
Будучи неплатёжеспособным, пакуйся минимально и пользуйся чемоданом достаточно прочным, чтобы его можно было сбросить на лондонскую мостовую из окна второго или третьего этажа.
«Свобода!» — это бессмысленная побрякушка нашей цивилизации, но только те, кто ее лишен, имеют хотя бы малейшее представление о том, что такое на деле эта штуковина.
В девушке, ценящей иронию, должны таиться какие-то глубины…
Кризис всегда заставляет меня бросаться в музыку, где ничто не может причинить мне боль.
— Ваша версия правды — только это имеет сейчас значение.
— Правда единственна. Все ее «версии» суть неправды.
Я взял библию Эйрса — «Так говорил Заратустра»… Через десять страниц я почувствовал, что это Ницше читает меня, а не я его.
Художник живёт в двух мирах…
Те, кто любит дуться, отыгрываются в одиноких фантазиях.
Осень оставляет свою мягкость, переходя к колючей, дождливой поре. Не помню, чтобы лето успело хотя бы попрощаться.
Всё правда, если хватает людей, которые верят, что так оно и есть.
Сочинять, значит быть одиноким до тошноты…
Предрассудки подобны вечной мерзлоте.
Сознание не терпит пустоты, а потому склонно населять её призраками.
Ничто так не красноречиво, как молчание…
Трусость не имеет с этим ничего общего — самоубийство требует немалого мужества.
Чтобы одурачить судью, изображай обаяние, но чтобы провести весь суд, изображай скуку.
Границы между шумом и звуком суть условности, теперь я это понимаю. Вообще все границы — условности, в том числе и между нациями. Человек может перейти через любую условность, если только вначале он в состоянии это замыслить.
«Тот, кто пускается в битву с многоголовой гидрой человеческой природы, должен заплатить за это целым морем страданий, и его семья должна платить с ним наравне! И только хватая последние глотки воздуха перед смертью, ты поймешь, что твоя жизнь была лишь каплей в бескрайнем океане!» Но что есть любой океан, как не множество капель?
У каждой совести где-то есть выключатель.
Мы — это лишь то, что знаем, и я очень хотела стать больше того, чем я была.
Что хуже всего, она начала использовать в отношении меня слово «л…» и хочет услышать его в ответ.
Наполовину прочитанная книга — это наполовину завершенный любовный роман.
Уныние заставляет человека томиться по жизням, которых он никогда не вел.
Если люди тебя хвалят, значит, ты не идешь своим собственным путем.
Предвкушать конец света — самое древнее развлечение человечества.
Власть, время, гравитация, любовь. Те силы, что реально бьют тебя по заднице, всегда невидимы.
«Обними врага своего, — настаивали старшие, — чтобы не дать ему ударить тебя».
Адюльтер — это дуэт, который нелегко вытянуть, как в контактном бридже, надо тщательно избегать партнёров более ловких, чем ты сам, иначе окажешься в страшной кутерьме.
Европейская музыка, прерываемая долгими паузами, звучит по-дикарски страстно.
Если под счастьем вы подразумеваете отсутствие несчастья, то я и все фабрикантки являются самым счастливым общественным слоем в корпократии, как на том и настаивают геномисты. Однако если счастье означает преодоление несчастья, или чувство осмысленности жизни, или осуществление человеческой воли к власти, то, безусловно, из всех рабов Ни-Со-Копроса мы самые жалкие.
— Новая война приближается всегда, Роберт. Этот пожар никогда не тушат как следует. Что служит искрой для войн? Желание властвовать, становой хребет человеческой натуры. Угроза насилия, боязнь насилия или насилие как таковое суть инструменты этого ужасного желания. Желание властвовать можно видеть в спальнях, на кухнях, на фабриках, в политических партиях и внутри государств. Прислушайся к этому и запомни. Национальное государство — это всего лишь человеческая натура, раздутая до чудовищных пропорций. Из чего следует, что нации суть общности, чьи законы писаны насилием. Так было всегда, и так пребудет впредь. Война, Роберт, — это один из двух вечных спутников человечества.
Что же, спросил я, является другим?
— Бриллианты.
Права добываются надувательством, а умножаются хитростью.
Только неодушевленное может быть столь живым.
— Мелочь есть? — спросил, нет, потребовал, нет, выдвинул обвинение жалкий тип, закутанный в одеяло.
Эта жадность, да, движет нашим Прогрессом; не знаю уж, к аду он нас приведет или к раю, и вы, сэр, не знаете. Да я особо и не беспокоюсь. Я лишь чувствую благодарность к своему Творцу за то, что он поместил меня в стан победителей.
Анонимному безликому убийству недостаёт волнения человеческого контакта…
Всё время забываю, что он умер. Всё время думаю, что он отправился куда-то по заданию и на днях прилетит обратно.
Она пиарщица, а это всё равно что иметь постоянную менструацию.
Чистокровные любят поминать пословицу насчет того, что молния никогда не ударяет в одно и то же место дважды, однако часто ведут себя так, словно верно обратное.
Каждому надо научиться пользоваться оружием.
Я не осмелилась произнести слово «восстание» и выбрала окольный путь.
— Что, если различия между социальными слоями проистекают не из геномики, не из унаследованного превосходства и даже не из долларов, но всего лишь из различий в знаниях?
— А почему все мученики сотрудничают со своими иудами?
— Скажите мне.
— Мы видим игру, которая развернется по окончании игры.
— А, дипломатия, — сказал М. Д., явно оседлав любимого конька. — Она подтирает то, что расплещет война; узаконивает ее итоги; дает сильному государству навязывать свою волю тем, кто слабее, сохраняя флот и армию для более весомых противников. Только профессиональные дипломаты, закоренелые идиоты и женщины рассматривают дипломатию как долгосрочную замену войне.
Если какой-нибудь ключ и был, то он состоял лишь в том, что никакого ключа не существовало.
Люди верят, шо мир устроен так, и если ты г`воришь им, шо он устроен не так, то обрушиваешь кровлю им на голову, а может, и на свою собственную.
… Фантазия. Безумие.
Любая революция такова, пока не произойдет. Тогда она становится исторической неизбежностью.
В каждом мегаполисе имеется химический туалет, где разлагаются нежелательные человеческие отбросы — тихо, хотя и не вполне невидимо. Это мотивирует нижние слои потребителей.
Бывает, шо ты г’воришь кому-то, шо их верования неправильны, а они думают, будто ты г’воришь, шо их жизни неправильны и их правда тож’ неправильна.
Мудрый не суётся между зверем и его мясом.
Все триллеры без причудливости просто зачахли бы.
Фарс в спальне, когда он происходит на самом деле, невероятно печален.
За деньги счастья не купишь, — думает Ллойд Хукс, — кто бы это ни сказал, у него, по-видимому, капусты в достатке не было.
Я спросил, добровольно ли работают индейцы. «Разумеется! — воскликнула миссис Хоррокс. — Ведь они знают, что если поддадутся лености, то Стражи Христовы их за это накажут».
Голодающему и картофельные очистки сойдут за изысканное блюдо.
Прошлое приходит в упадок со скоростью времени, но диснеи позволяют ненадолго его воскресить.
Существует такая порода муравьев, их называют работворцами. Они совершают набеги на колонии обычных муравьев, крадут там яйца, доставляют в собственные муравейники, и, после того как они выводятся, украденные рабы становятся рабочими в большей империи. Им даже не снится, что они когда-то были украдены. Если хотите знать мое мнение, мистер Юинг, Господь Иегова создал этих муравьев как модель. — Взгляд мистера Уэгстаффа был отягощен древним будущим. — Имеющие очи да увидят.
Насытясь, Муза куклу в прах ввергает.
Ей, быть молодым непросто, пот`му шо всем, шо тебя озадачивает и тревожит, ты озадачен-встревожен впервые.
Ей, когда дело доходит до лиц, то возвышающий обман куда лучше низких истин.
Вы должны понимать, сэр, что обычный полинезиец пренебрегает трудом, потому что у него нет причин ценить деньги. «Если я голоден, — говорит он, — то пойду и нарву чего-нибудь или поймаю. Если мне холодно, велю своей женщине меня согреть». Праздные руки, мистер Юинг, а мы с вами оба знаем, какое занятие для них подыскивает дьявол. Но прививая ленивому имяреку мягкое вожделение к этому безвредному растению, мы даем ему побуждение заработать денег, чтобы купить себе табачку — не спиртного, учтите, просто табачку — в торговой точке миссии. Остроумно, не правда ли?
Первый из «Двух Законов Гуза о Выживании». Он звучит так: «Кто слаб, тот всегда для сильных еда»».
Второй закон о выживании состоит в том, что второго закона нет. Ешь или будь съеденным. Вот и все.
Ты не будешь подавать никаких заявлений с просьбой о вступлении, но племя престарелых и без того зачислит тебя в свои ряды. Твое время перестанет поспевать за временем остального мира.
В царстве молодости обитает много Неумерших душ. Они так и мечутся туда-сюда, их внутреннее гниение остается скрытым несколько десятилетий, вот и все.
Набитый большевиками Дувр — подлинный ужас: прославленные поэтами утесы, столь же романтичные, как моя задница, и сходного оттенка.
Взгляни на свое будущее, Кавендиш, Идущий Следом. Ты не будешь подавать никаких заявлений с просьбой о вступлении, но племя престарелых и без того зачислит тебя в свои ряды. Твое время перестанет поспевать за временем остального мира. Из-за этой пробуксовки кожа твоя растянется и истончает, так что станут едва ли ни видны дергающиеся органы и вены, похожие на голубые прожилки в рокфоре; скелет твой прогнется, волосы поредеют, а память выветрится. Выйти из дому ты осмелишься теперь только при дневном свете, избегая выходных и школьных каникул. Язык окружающих тоже убежит вперед, а твой, когда бы ты не открыл рот, будет выдавать твою племенную принадлежность. Элегантные женщины не будут тебя замечать. Торговцы, если только они не продают подъемники для лестниц или поддельные страховые полисы, не будут тебя замечать. Твое существование будут признавать только младенцы, кошки и наркоманы. Так что не растрачивай попусту своих дней. Быстрее, чем тебе представляется, будешь ты стоять перед зеркалом в доме престарелых, смотреть на свое тело и думать — старый пылесос, на пару недель запертый в чертов шкаф.
Нет. Союз существовал до меня и будет существовать дальше, но смысл его существования отнюдь не в разжигании революции. Во-первых, он привлекает недовольных общественным устройством, таких как Си-Ли, и держит их там, где Единодушие может за ними наблюдать. Во-вторых, он обеспечивает Ни-Со-Копрос врагом, требующимся любому иерархическому государству для социальной сплоченности.
Накопление является преступлением против корпократии.
Полагаю, да. На нашем семинаре профессор спросил, была ли лекция плодотворна; я предпочла другое слово – «информативна», – и спросила, почему чистокровные относятся ко мне с таким презрением, хотя я не даю им никакого повода для оскорблений. В ответ он предложил мне подумать, почему любой правитель боится, чтобы те, кем он правит, приобретали знания.
Взгляд Луизы улавливает невдалеке какое-то движение. Мужчина. Луиза припадает к земле позади «Гарсии».
Хозяева мои не пожелали слышать от меня извинений, сказали, что это Ева должна передо мной извиниться, что ей необходимо распрощаться со своими докоперниковскими воззрениями, согласно которым Вселенная вращается вокруг ее персоны.
У нас в ресторации единственными примерами зеленого были грядки латука, хлорофилловые площадки да одежды некоторых посетителей, и мы полагали, что все зеленое так же драгоценно, как золотое.
К чему задавать вопрос, ответ на который потребует еще десятка вопросов?
Правда единственна. Все ее «версии» суть неправды.
Джарвис Хоггинс несколько мгновений просматривал контракт, но разорвал его, как только выяснилось, что тот длиннее отрезка времени, в течение которого он может сохранять сосредоточенность.
Мой автор ухватил Финча за лацканы, опрокинулся на спину, погрузил свои ноги в объемистую его поясницу и, подобно дзюдоисту, запустил эту менее долговечную, чем сознавало большинство, фигуру медиа-мира в ночное небо! Высоко, намного выше анютиных глазок, высаженных вдоль перил балкона.
«Мистеру Хоггинсу следовало бы извиниться перед деревьями, срубленными ради его непомерно раздутого «авто-био-романа». Четыреста блестящих поддельным светом страниц испускают дух в концовке настолько плоской и бессмысленной, что в это просто невозможно поверить».
Мое благодушное состояние возникло отчасти благодаря этому чеку, отчасти благодаря шабли 1983 года из виноградника Дюрюзуа, магическому снадобью, растворяющему наши несметные трагедии, обращая их в простые недоразумения.
Американское солнце, заведенное на полную мощность, провозглашает зарю нового дня.
Самая тупая собака может сидеть и смотреть. Что требует мозгов, так это знать, когда нужно отвернуться. Доходит, Рихтер?
Трагический изъян Айзека Сакса, – анализирует Айзек Сакс двумя часами позже, развалившись на стуле в «фонаре» напротив Луизы, – состоит в следующем. Он слишком труслив, чтобы быть воином, но недостаточно труслив, чтобы лечь и перевернуться на спину, как хорошая собачка.
Первое: богоданные дары харизмы. Второе: дисциплина, позволяющая вырастить эти дары до зрелости, ибо, хотя верхний слой почвы человечества и плодороден для талантов, лишь одно семя из десяти тысяч расцветает – из-за нехватки дисциплины.
Ты втискиваешь реальность восемнадцатого размера в предположение размера одиннадцатого.
Неоспоримые улики только в том случае неоспоримы, когда ты надорвешь себе спину, до них докапываясь.
Тон набора – гудящая вечность.
Если бы кто-нибудь из австрийских докторов по психической части вскрыл ей голову, оттуда вылетел бы целый рой неврозов.
Через десять страниц я почувствовал, что это.
Мы поднимали тосты за Бахуса и за муз – и пили вино, изысканное, как кровь единорога.
Вивиан презирает похвалу – он против ее раздачи и получения.
Девушки чаруют по-другому. Попробуй их как-нибудь. Постучал в окно, спросил по-французски, не спасет ли она мне жизнь, в меня влюбившись. Помотала головой, но улыбка была довольной.
Проклиная свою совестливость единожды, судьбу свою – дважды и мистера д’Арнока – трижды, я попросил его вложить свой кинжал в ножны и во имя Господа сдерживаться, чтобы никто из команды не услышал его, не явился сюда и не стал колотить в дверь.
Я пытался выследить черногрудую малиновку, с оперением дегтярным, словно ночь, и кротостью на грани презрения ко всем.
Черных спасет только одно евангелие – евангелие кнута!
Пойдемте, Адам: мудрый не суется между зверем и его мясом.
Схватив свой дневник, я скатился по лестнице в разгулократию веселья и насмешек со стороны собравшихся там белых дикарей.
Мои странствования начались в тот мрачный час.
Невозможно было понять, что означает этот звук – сочувствие или осуждение.
Вини пользователя, вини изготовителя, но не вини пистолет
Рассвет сегодня был ярок как серебряный доллар.
Доктор Гуз посмотрел на море. – Мои странствования начались в тот мрачный час.
Сегодня я коснулся плечом капюшона Евы, когда проходил мимо в толпе, под моросящим дождем. Е. меня не заметила. Когда я с ней рядом, некая тоническая педаль увеличивает силу звука, поднимающегося от паха, резонирующего в полости грудной клетки и исчезающего где-то у меня за глазами.
Работаю по ночам над секстетом «Облачный атлас» до упаду, в совершенно буквальном смысле, ибо нет никакого другого способа, чтобы уснуть. В голове моей – настоящий фейерверк изобретений. Музыка всей жизни, приходящая разом. Границы между шумом и звуком суть условности, теперь я это понимаю. Вообще все границы – условности, в том числе и между нациями. Человек может перейти через любую условность, если только вначале он в состоянии это замыслить. Возьми этот остров, омываемый одновременно тембром и ритмом, не описанный ни в одной из книг по теории, – а он вот здесь! Слышу в голове все инструменты, совершенная ясность, все, чего только ни пожелаю.
Правда единственна. Все ее «версии» суть неправды.
Дэвид Митчелл Облачный атлас Хане и ее дедушке с бабушкой В работе над книгой существенную помощь оказали Мануэль Бери, Эмбер Берлингтон, Сузан М. С. Браун, Макникс Верпланке, Лейт Джанкшен, Дэвид Кернер, Родни Кинг, Сабина Лаказе, Дженни Митчелл, Скотт Мойерс, Иэн Монтефайор, Дэвид Де Ниф, Стив Пауэлл, Джонатан Пегг, Джон Перс, Дуглас Стюарт, Кэрол Уэлш, Анжелес Марин Чабелло, Майк Шоу, Дэвид Эбершофф.
Если мой план принесет плоды, то ты, Сиксмит, сможешь оч. скоро приехать в Брюгге. Когда соберешься, прибывай в этот гноссиенский час – в шесть утра.
Бурхаав восседал среди своей клики доверенных негодяев, словно лорд Удав и все.
Вы, Сонми, говорите иногда словно эстетка. Возможно, те, кто лишен красоты, воспринимают ее наиболее тонко, на уровне инстинкта.
Но ярость выковывает стальную волю.
Не более половины тех мориори, что видели последний закат старого Рекоху, выжили, чтобы увидеть восход солнца маори.
Я пожаловался Финбару, и тот потребовал у меня доллар за специально обученную «тараканью крысу». Позже он, несомненно, захочет продать мне «крысиную кошку», чтобы извести тараканью крысу, потом мне потребуется кошачья собака, и кто знает, чем все это закончится?
У Григуара очень изящные пальцы, длинные и гибкие. Франц Шуберт искалечил себе руки, привязывая к ним гири. Он думал, что это увеличит его диапазон на клавиатуре. Волшебные струнные квартеты, но каков чертов дурак! С другой стороны, у Григуара от природы совершенные руки, но он вряд ли отличит тамбур от тамбурина.
Границы между шумом и звуком суть условности, теперь я это понимаю. Вообще все границы – условности, в том числе и между нациями.
Мы сняли колоду карт, именуемую историческим контекстом, – и нашему поколению, Сиксмит, выпали десятки, валеты и короли. Поколению Адриана – тройки, четверки и пятерки. Вот и все.
Предрассудки подобны вечной мерзлоте.
Мы – это лишь то, что мы знаем, и я очень хотела стать больше того, чем я была.
Никто мне их не назначает, никто не подвергает цензуре. Сны – единственное, что мне когда-либо по-настоящему принадлежало.
Кассир из джунглей, чьи прыщи лопались у меня на глазах, оказался столь же непрошибаемым, как и его.
Что такое «покер»? Карточная игра, в которой более способные лжецы отбирают деньги у лжецов менее даровитых, причем все они притворяются закадычными друзьями.
А почему все мученики сотрудничают со своими иудами? Скажите мне. Мы видим игру, которая развернется по окончании игры. Какова же ваша игра?
Священное, Архивист, – это прекрасное укрытие для кощунственного.
В каждом мегаполисе, отвечал мой проводник, имеется химический туалет, где разлагаются нежелательные человеческие отбросы – тихо, хотя и не вполне невидимо. Это мотивирует нижние слои потребителей. «Работайте, тратьте, работайте, – говорят трущобы, подобные Хвамдонгилю, – иначе вы тоже окончите свою жизнь здесь».
– А свои дети у вас есть, Руфус? – Я всю жизнь был женат на науке.
Попросту говоря, музыка для нас обоих – все равно что воздух.
Очень сомневаюсь, чтобы ее интерес к женской ветви семьи Фробишеров был искренним, но этой женщине нравится смотреть на меня, когда я говорю.
Иной раз неправдоподобная правда служит человеку лучше, чем правдоподобная выдумка.
Своего брата музыканта можно вычислить где угодно, даже среди полицейских. С безумными глазами, непокорными вихрами, либо кожа да кости, либо добродушно-дородный.
Девушки чаруют по-другому. Попробуй их как-нибудь.
Еще один рогалик разделил с пятью тысячами голубей, что вызвало зависть у нищего, так что один пришлось дать и ему.
Затеряйся среди рахитичных улочек города, слепых каналов, кованых железных ворот, пустынных дворов – могу я продолжать? что ж, спасибо, – среди хитрых готических черепах
Ветер Северного моря бросал меня в дрожь, брызги вылизывали с ног до головы. Лоснящиеся черные воды призывали в них броситься. Отмахнулся.
Р.В.У. дирижировал Оркестром Воображения, исполнявшим «Морскую симфонию»: «Плыви вперед и правь лишь на глубины, Душа, что дерзновенна и отважна, С тобою я, а ты со мной пребудешь».
Ты, Сиксмит, ворчишь, я знаю, и качаешь головой, но ты же и улыбаешься, за что я тебя и люблю.
Святого дня начались задолго до того, как я поднялся. Спустившись вниз в поисках воды для бритья, я обнаружил, что вся таверна кишит морячками, ждущими своей очереди к тем несчастным индейским девицам, которых Уокер залучил в свой импровизированный bordello. (Рафаэля в числе развратников не было.)
Как будто некто, участвующий в театральном представлении, увидел в королевской ложе своего давно потерянного друга и незаметно для зрителей послал ему приветственный знак. В этом момент татуированный «черный брат» приблизился к нам и мановением своего нефритового кинжала дал понять, что наше присутствие нежелательно. Я спросил, какого рода преступление совершил наказуемый. Генри же, обхватив меня за талию, сказал: «Пойдемте, Адам: мудрый не суется между зверем и его мясом».Воскресенье, 10 ноябряМистер Бурхаав восседал среди своей клики доверенных.
Я поставил Уокеру на вид, что плачу за отдельный номер и ожидаю, что в нем не должно появляться никого из посторонних даже во время моего отсутствия, но этот негодяй всего лишь предложил мне 30-процентную скидку на «пятнадцатиминутный галоп на самой хорошенькой кобылке из моей конюшни!». Охваченный отвращением, я резко ответил, что являюсь мужем и отцом и что скорее умру, чем унижу свою честь и достоинство с какой-нибудь из его сифонных шлюх! Уокер поклялся «изукрасить мне глаза», если я еще хоть раз назову его собственных любимых доченек шлюхами. Один беззубый прилипала глумливо заявил, что если обладание одной женой и ребенком является единственной добродетелью, «то, мистер Юинг, я в десять раз добродетельнее, чем вы!», и чья-то невидимая рука выплеснула на меня кружку мерзкого пойла, именуемого.
Вид на аллею: подавленные жизнью писцы, мечущиеся, как тридцать вторые в бетховенском аллегро. Боюсь их? Нет, боюсь стать одним из них.
Мне снилось, будто я стою в китайской лавке, от пола до высокого потолка загроможденной полками с античным фарфором и т. д., так что пошевели я хоть единой мышцей, несколько из них упали бы и разбились вдребезги. Именно это и случилось, но вместо сокрушительного грохота раздался величественный аккорд, исполненный наполовину виолончелью, наполовину челестой, до-мажор (?), продлившийся четыре такта. Сбил запястьем с подставки вазу эпохи Мин – ми-бемоль, целая струнная фраза, великолепная, трансцендентная, ангелами выплаканная. Теперь уже преднамеренно, ради следующей ноты, разбил статуэтку быка, потом – молочницу, потом – дитя Сатурна: воздух наполнила шрапнель, а мою голову – божественные гармонии. Ах, что за музыка! Мельком видел, как отец, поблескивая пером, подсчитывает стоимость разбитых предметов, но должен был поддерживать рождение музыки. Знал, что стал бы величайшим композитором столетия, если бы только сумел сделать эту музыку своей.
Я видел слишком много мира, я был плохой раб.
Тихоокеанский дневник Адама Юинга.
Как будто некто, участвующий в театральном представлении, увидел в королевской ложе своего давно потерянного друга и незаметно для зрителей послал ему приветственный знак.
К огромному моему удивлению, прежде чем вернуться к наблюдению за работой на верфи, капитан Молинё потребовал уединенного разговора с Генри – в комнате моего товарища.
Самому молодому из этих дендроглифов, полагаю, лет десять, но самые старые, растянувшиеся по мере взросления деревьев, были вырезаны язычниками, самые призраки которых давно усопли. Такая древность, несомненно, свидетельствовала о существовании мориори из рассказов мистера д’Арнока. В зачарованной обители время.
Мои ушибы, порезы, все мышцы и конечности гудели, словно зал суда, полный недовольных тяжущихся. Подстилка изо мха и мульчи, лежавшая в этой мрачной впадине со второго дня Творения, спасла мне жизнь. Ангелы сохранили мои члены целыми, однако, даже несмотря на то что ни единая рука или нога не была сломана.
Ящерки всевозможных размеров были вытатуированы на каждом дюйме его чудовищной мускулатуры; шкура его принесла бы колоссальный барыш, но я не стал бы пытаться добыть ее даже за все жемчужины Гавайев! Внушающий жалость узник, голову которого долгие и трудные годы покрыли инеем, был обнажен и привязан к некоей А-образной раме. Тело его содрогалось при каждом сдирающем кожу ударе плетью, спина походила на пергамент.
Ящерки всевозможных размеров были вытатуированы на каждом дюйме его чудовищной мускулатуры; шкура его принесла бы колоссальный барыш, но я не стал бы пытаться добыть ее даже за все жемчужины Гавайев! Внушающий жалость узник, голову которого долгие и трудные годы покрыли инеем, был обнажен и привязан к некоей А-образной раме. Тело его содрогалось при каждом сдирающем кожу ударе плетью, спина походила на пергамент.
При сем присутствовала миссис Эванс, она сейчас приглядывает за вдовой и боится, что той угрожает переселение.
С незапамятных времен жреческое сословие мориори проповедовало, что всякий, кто пролил человеческую кровь, убил свой собственный жизненный.
Колокол часовни сзывал богобоязненных жителей Оушен-Бея, и я поспешил туда, где ждал меня Генри.
Случалось видеть сон, казавшийся реальностью? Что, если бы ты не смог проснуться? Как бы ты узнал, что такое сон, а что действительность?
– Ты должен был спросить: «В чем смысл твоей жизни?» Вот, например, «Хорошо темперированный клавир» Баха. Для меня это гармония на клеточном уровне. Для моего отца – сломанная швейная машина. Для Баха – деньги, чтобы заплатить свечных дел мастеру. Кто прав? Если по отдельности, то мы все. Если в целом, то никто. Ты все еще думаешь о своем двоюродном дедушке и его кайтэн?
– Круги рождаются, пока еще живы круги, рожденные секунду назад. Круги живут, когда круги, рожденные секунду назад, умирают. Круги умирают, когда рождаются новые круги. Это его точные слова. Я сказал, что ему нужно было родиться странствующим поэтом-проповедником. Он ответил, что, может, и был им когда-то. Какое-то время мы вместе смотрели на лужи.
Намного легче похоронить действительность, чем избавиться от грез.
Она так долго позволяла ему заканчивать свои фразы, что теперь он и начинает их тоже. Она даже извиняется перед ним за то, что вынуждает на себя кричать…
– Ты должен был спросить: «В чем смысл твоей жизни?» Вот, например, «Хорошо темперированный клавир» Баха. Для меня это гармония на клеточном уровне. Для моего отца – сломанная швейная машина. Для Баха – деньги, чтобы заплатить свечных дел мастеру. Кто прав? Если по отдельности, то мы все. Если в целом, то никто. Ты все еще думаешь о своем двоюродном дедушке и его кайтэн?
– Круги рождаются, пока еще живы круги, рожденные секунду назад. Круги живут, когда круги, рожденные секунду назад, умирают. Круги умирают, когда рождаются новые круги. Это его точные слова. Я сказал, что ему нужно было родиться странствующим поэтом-проповедником. Он ответил, что, может, и был им когда-то. Какое-то время мы вместе смотрели на лужи.

Leave your vote

0 Голосов
Upvote Downvote
Цитатница - статусы,фразы,цитаты
0 0 голоса
Ставь оценку!
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Add to Collection

No Collections

Here you'll find all collections you've created before.

0
Как цитаты? Комментируй!x