Лучшие цитаты из книги Приключения Тома Сойера (500 цитат)

Погрузитесь в захватывающие приключения юного Тома Сойера, чья жизнь на берегах реки Миссисипи наполнена загадками, дружбой и невероятными открытиями. Вместе с Томом вы отправитесь на увлекательное путешествие, где каждая страница книги станет новым приключением, а каждый персонаж — незабываемым спутником в мире детской фантазии и исследований.

Если бы Том Сойер был выдающимся мыслителем вроде автора этой книги, он бы пришел к выводу, что работа – это то, что человек вынужден делать, а игра – то, что он делать совершенно не обязан.
Он мог пьянствовать, курить и ругаться сколько угодно, но, как выяснилось, ничего этого ему уже не хотелось. От одной мысли, что нет никаких запретов, всякая охота грешить пропадала.
Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими поступками. Этот закон гласит: для того чтобы мальчишке или взрослому – это все равно кому – захотелось чего-нибудь, нужна только одна вещь: чтобы этого было трудно добиться.
В эту минуту он не находил ничего невероятного в том, что для уничтожения такой незначительной и обремененной грехами козявки, как он, Всевышний решил использовать столь шумное и дорогостоящее средство, как гроза.

Верно сказано в Библии: кто щадит отпрыска своего, тот его и губит…
Он смеялся и смеялся, пока наконец не перевел дух и не сказал, что такой здоровый смех – чистая прибыль, потому что доктору придется меньше платить.
Не там ли незримо присутствует его божество?
Говорят, все на свете имеет свою цель и свое назначение.
Одно только я вам скажу: не пейте, ребята, никогда, чтобы не угодить за решетку…
Но за ужином он так разошелся, что тетушка только диву давалась: «Что за бес вселился в этого ребенка?» Попутно Тому влетело за то, что он бросался землей в Сида, но он и ухом не повел, а вместо чистосердечного раскаяния попытался стащить кусок сахару под самым носом у тети Полли и получил за это по рукам.
Он жадно взглянул на ложку и замурлыкал, будто хотел отведать зелья. Том сказал: – Лучше не проси, Питер. Не думаю, что тебе так уж хочется. Питер дал понять, что хочется, и весьма. – Смотри не пожалей! Питер выразил полную уверенность, что жалеть тут не о чем. – Ну тогда давай, я не жадный. Но если что не так, сам будешь виноват. А я умываю руки.
Питера это устраивало. Том открыл коту рот и влил туда полную ложку «болеутолителя». Питер подскочил на шесть футов, испустил истошный вопль и заметался по комнате, с грохотом налетая на мебель, опрокидывая горшки с цветами и расшвыривая диванные подушки. Затем он встал на задние лапы и закружился в бешеной пляске посреди гостиной, свернув голову к плечу и утробным воем выражая неукротимую радость. После этого он вихрем помчался по дому, сея на своем.
Как-то раз, когда Том только-только наладился угостить эту щель очередной порцией лекарства, в комнату вошел тетушкин желтый кот.
Плот у берега показался ему подходящим местом, и он уселся на самом краю, созерцая мутную глубину реки и мечтая только об одном – утонуть быстро и без мучений.
Он так наслаждался своими несчастьями, что ни за что не согласился бы, чтобы какая-нибудь мелкая земная радость вторглась в его душу; он берег свою скорбь, как священную реликвию.
Тома так потянуло курить и сквернословить.
В жизни каждого мальчишки рано или поздно наступает такой момент, когда его одолевает невыносимое желание отыскать какой-нибудь – неважно какой – клад.
Этот закон гласит: для того чтобы мальчишке или взрослому – это все равно кому – захотелось чего-нибудь, нужна только одна вещь: чтобы этого было трудно добиться. Если бы Том Сойер был выдающимся мыслителем вроде автора этой книги, он бы пришел к выводу, что работа – это то, что человек вынужден делать, а игра – то, что он делать совершенно не обязан.
Она принадлежала к числу людей, которые увлекаются патентованными средствами и новейшими способами укрепления здоровья, и в своих увлечениях порой хватала через край.
Труп доктора перенесли в повозку, причем индеец помогал людям шерифа. В толпе зашептались – кто-то заметил, что при этом из раны будто бы выступила кровь – верная примета, что убийца рядом.
Затем он вообразил, как его, утонувшего в реке, приносят домой: кудри намокли, измученное сердце больше не бьется. О, как она тогда рухнет на его.
Некоторое время длилось молчание: оба мальчика над этим задумались. Наконец Том прошептал: – Слушай, Гек, как ты думаешь, старый хрыч слышит, как мы разговариваем? – Конечно, слышит. То есть его душа слышит. Том, помолчав, прибавил: – Лучше бы я сказал «мистер Вильямс».
Когда пишешь роман о взрослых, то наперед известно, где надо поставить точку, – на свадьбе; а когда пишешь о детях, приходится ставить точку там, где это всего удобнее.
Но как только он увидел маленькую незнакомку, вся душа его наполнилась блаженством. В следующую минуту он уже старался изо всех сил: колотил мальчишек, дергал их за волосы, строил рожи – одним словом, делал все возможное, чтобы очаровать девочку и заслужить ее одобрение.
Это ничего. Девочка, на которой я женюсь, не будет драться. – Том, они все на один лад. Им бы только драться. Ты лучше подумай сначала как следует. Подумай, тебе говорю.
Проходя мимо того дома, где жил Джеф Тэтчер, он увидел в саду незнакомую девочку – прелестное голубоглазое существо с золотистыми волосами, заплетенными в две длинные косы, в белом летнем платьице и вышитых панталончиках.
Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан. И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или…
Но за всякое испытание человеку полагается награда. Когда Том шел после завтрака в школу, ему завидовали все встречные мальчики, потому что в верхнем ряду зубов у него теперь образовалась дыра, через которую можно было превосходно плевать новым и весьма замечательным способом.
Нет, подождем, пока свет погаснет.
К середине дня из бедного мальчика, близкого к нищете, Том стал богачом и буквально утопал в роскоши. Кроме уже перечисленных богатств, у него имелось: двенадцать шариков, сломанная губная гармоника, осколок синего бутылочного стекла, чтобы глядеть сквозь него, пустая катушка, ключ, который ничего не отпирал, кусок мела, хрустальная пробка от графина, оловянный солдатик, пара головастиков, шесть хлопушек, одноглазый котенок, медная дверная ручка, собачий ошейник без собаки, черенок от ножа, четыре куска апельсинной корки и старая оконная рама.
Наступило субботнее утро, и все в летнем мире дышало свежестью, сияло и кипело жизнью.
Надежда снова ожила в них на короткое время – не потому, что было на что надеяться, но потому, что надежде свойственно оживать, пока человек еще молод и не привык к неудачам.
Они говорили друг другу, что скорее согласились бы сделаться на один год разбойниками в Шервудском лесу, чем президентами Соединенных Штатов на всю жизнь.
И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава.
Есть в Англии такие богачи, которым нравится в летнюю пору править почтовой каретой, запряженной четвериком, потому что это стоит им бешеных денег; а если б они получали за это жалованье, игра превратилась бы в работу и потеряла бы для них всякий интерес.
Ему хотелось бы, чтоб «она» видела, как он несется по бурным волнам навстречу опасности и смерти, не зная страха и приветствуя свою гибель мрачной улыбкой.
Том! Ответа нет. – Том! Ответа нет. – Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка! Том, где ты? Ответа нет. Тетя Полли спустила очки на нос и оглядела комнату поверх очков, затем подняла их на лоб и оглядела комнату изпод очков. Она очень редко, почти никогда не глядела сквозь очки на такую мелочь, как мальчишка; это были парадные очки, ее гордость, приобретенные для красоты, а не для пользы, и что-нибудь разглядеть сквозь них ей было так же трудно, как сквозь пару печных заслонок.
На минуту она растерялась, потом сказала – не очень громко, но так, что мебель в комнате могла ее слышать: – Ну погоди, дай только до тебя добраться… Не договорив, она нагнулась и стала тыкать щеткой под кровать, переводя дыха.
Не бог знает что – сны видеть и кошка может, – но всетаки лучше, чем ничего.
Ответа нет. – Том! Ответа нет. – Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка! Том, где ты? Ответа нет. Тетя Полли спустила очки на нос и оглядела комнату поверх очков, затем подняла их на лоб и оглядела комнату из-под очков. Она очень редко, почти никогда не глядела сквозь очки на такую мелочь, как мальчишка; это были парадные очки, ее гордость, приобретенные для красоты, а не для пользы, и что-нибудь разглядеть сквозь них ей было так же трудно, как сквозь пару печных заслонок. На минуту она растерялась, потом сказала – не очень громко, но так, что мебель в комнате могла ее слышать: – Ну погоди, дай только до тебя добраться… Не договорив, она нагнулась и стала тыкать щеткой под кровать, переводя дыхание после каждого тычка. Она не извлекла оттуда ничего, кроме кошки. – Что за ребенок.
И так далее, и тому подобное. Нет никакой надобности приводить здесь конец этой речи. Она была составлена по неизменному образцу, а потому мы все с ней знакомы. Последняя треть его речи была несколько омрачена возобновившимися среди озорников.
Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан.
Мальчики лежали, считая медленно тянувшиеся минуты, пока им не показалось, что времени больше нет вообще и сама вечность состарилась и поседела; но тут они с радостью заметили, что солнце садится.
Наступило субботнее утро, и все в летнем мире дышало свежестью, сияло и кипело жизнью. В каждом сердце звучала музыка, а если это сердце было молодо, то песня рвалась с губ. Радость была на каждом лице, и весна – в походке каждого. Белая акация стояла в полном цвету, и ее благоухание разливалось в воздухе.
Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан. И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава.
Есть в Англии такие богачи, которым нравится в летнюю пору править почтовой каретой, запряженной четвериком, потому что это стоит им бешеных денег; а если б они получали за это жалованье, игра превратилась бы в работу и потеряла бы для них всякий интерес.
Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться.
Есть в Англии такие богачи, которым нравится в летнюю пору править почтовой каретой, запряженной четвериком, потому что это стоит им бешеных денег; а если б они получали за это жалованье, игра превратилась бы в работу и потеряла бы для них всякий интерес.
Мальчик оставался унылым, как катафалк.
Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его.
Старую собаку не выучишь новым фокусам.
Проповедник нарисовал величественную и трогательную картину того, как наступит царство божие на земле, и соберутся все народы, населяющие землю, и лев возляжет рядом с ягненком, а младенец поведет их. Но вся возвышенная мораль и поучительность этого величественного зрелища пропали для Тома даром: он думал только о том, какая это будет выигрышная роль для главного действующего лица, да еще на глазах у всех народов; и ему самому захотелось быть этим младенцем, конечно, при условии, что лев будет ручной.
Том тем временем представлял, что лежит на смертном одре и тетя Полли склоняется над ним, вымаливая прощение, но он отворачивается к стене и умирает, так и не обронив ни слова.
Поэтому тетя Полли отвернулась и занялась своими делами, хотя на сердце у нее скребли кошки. Том с уязвленным видом сидел в углу и растравлял раны. Ему-то было известно, что в душе тетушка горько раскаивается, но он не подавал вида, что понимает это. И какое имело значение, что она время от времени бросала на него тоскливый взор, затуманенный слезами?
Потом, вняв голосу совести, она уже хотела было.
«Религиозному обновлению» пришел конец. У них, как и у Тома, начался рецидив греховности!
Но буквально сразу же выяснилось, что стоит только дать слово не делать чего-нибудь, как этого захочется больше всего на свете.
От одной мысли, что нет никаких запретов, всякая охота грешить пропадала.
Что за интерес купаться, когда никто не запрещает? Нет, я считаю, пора мне возвращаться.
Он подобрал свежую щепку, белевшую в свете луны, проникающем в помещение через пустое окно, отыскал в кармане кусочек сурика, уселся так, чтобы было посветлее, и с грехом пополам нацарапал не древесине следующие строчки
Это было как раз здесь… О, если бы все повторилось снова, я бы ни за что на свете не сказала бы того, что сказала тогда! Но его уже нет, и я никогда, никогда, никогда больше его не увижу!.. Эта мысль окончательно сокрушила Бекки, и она побрела прочь, заливаясь слезами. Как только она ушла, появились несколько мальчишек и девчонок – приятелей Тома и Джо; они остановились за забором и стали глядеть во двор, перешептываясь о том, где в последний раз видели Тома, и что он делал в то время, и как Джо произнес какую-то ничего не значащую фразу, которая, как все теперь понимали, предвещала беду. Каждый из говоривших указывал на то место, где стояли погибшие, прибавляя что-нибудь вроде: «А он еще улыбнулся вот этак – и у меня вдруг мурашки по спине поползли, до того жутко стало.
Я-то, конечно, не понял, к чему бы это, зато теперь…» Слово за слово, и разгорелся спор насчет того, кто последним видел мальчиков в живых, и на это печальное преимущество, как выяснилось, претендовали многие. В конце концов было достоверно установлено, кто эти счастливчики, и те сразу выросли в собственных глазах. Остальные могли им только завидовать. Один бедолага, которому нечем было крыть, с гордостью проговорил: – А меня Том Сойер как-то раз здорово поколотил!.
Эта мысль жгла его огнем. Он извлек из карманов все заветные сокровища и устроил им ревизию: сломанные игрушки, шарики, всякая дребедень, может, и сгодятся для обмена, но вряд ли за это можно купить хотя бы час свободы. Убрав с глаз долой свои тощие капиталы, Том выкинул из головы мысль о том, чтобы подкупить кого-либо. Но в эту минуту, полную отчаяния и безнадежности, его вдруг посетило вдохновение. Самое настоящее вдохновение, без всяких преувеличений!
Когда пишешь книгу о взрослых, всегда наперед известно, где надо поставить точку – в день свадьбы.
– Знаешь, Том, мне до этого никакого дела нет. Я не другие, мне этого не снести. Не могу я жить, точно веревками связанный.
Надежда снова ожила в их сердцах – и вовсе не потому, что было на что надеяться, а потому, что когда человек молод, он с трудом способен поверить, что на него свалилось несчастье.
Первое же из прочитанных с эстрады сочинений было озаглавлено «Так это и есть жизнь?». Проверим, читатель, способен ли ты выдержать хотя бы отрывок из него.
– Это мы еще посмотрим. Ее песенка все равно спета, рано или поздно помрет, и Мэф Поттер тоже. Уж если негры так говорят, Гек, я верю, они в этих делах разбираются.
Когда твое имя произносят полностью, ничего хорошего это, как правило, не предвещает.
– Ладно! А какую вещь, Мэри, ты только скажи? – Не все ли тебе равно. Раз я сказала, что хорошую, значит, хорошую. – Ну да уж ты не обманешь. Ладно, я пойду приналягу. Том «приналег» – и под двойным давлением любопытства и предстоящей награды приналег с таким воодушевлением, что добился блестящих успехов. За это Мэри подарила ему новенький перочинный ножик с двумя лезвиями ценой в двенадцать с половиной центов; и нахлынувший на Тома восторг потряс его до основания.
Правда, ножик совсем не резал, зато это была не какая-нибудь подделка, а настоящий ножик фирмы «Барлоу», в чем и заключалось его непостижимое очарование; хотя откуда мальчики Западных штатов взяли, что это грозное оружие можно подделать и что подделка была бы хуже оригинала, совершенно неизвестно и, надо полагать, навсегда останется тайной. Том ухитрился изрезать этим ножиком буфет и уже подбирался к комоду, как его позвали одеваться в воскресную школу.
Подумаешь, какой выискался! Да я захочу, так одной левой рукой тебя побью. – Ну, так чего ж не бьешь? Только разговариваешь. – Будешь дурака валять – и побью. – Ну да – видали мы таких. – Ишь вырядился! Подумаешь, какой важный! Еще в шляпе! – Возьми да сбей, если не понравилась. Попробуй сбей – тогда узнаешь. – Врешь! – Сам врешь! – Где уж тебе драться, не посмеешь. – Да ну тебя! – Поговори еще у меня, я тебе голову кирпичом проломлю! – Как же, так и проломил! – И проломлю. – А сам стоишь? Разговаривать только мастер. Чего ж не дерешься? Боишься, значит? – Нет, не боюсь. – Боишься! – Нет, не боюсь. – Боишься! Опять молчание, опять оба начинают наступать боком, косясь друг на друга. Наконец сошлись плечо к плечу. Том сказал.
Подойдя к открытой настежь двери, она остановилась на пороге и обвела взглядом свой огород – грядки помидоров, заросшие дурманом. Тома не было и здесь. Тогда, возвысив голос, чтобы ее было слышно как можно дальше, она крикнула: – То-о-ом, где ты? За ее спиной послышался легкий шорох, и она оглянулась – как раз вовремя, чтобы ухватить за помочи мальчишку, пока он не прошмыгнул в дверь. – Ну, так и есть! Я и позабыла про чулан. Ты что там делал? – Ничего. – Ничего? Посмотри, в чем у тебя руки. И рот тоже. Это что такое? – Не знаю, тетя. – А я знаю. Это варенье – вот что это такое! Сорок раз я тебе говорила: не смей трогать варенье – выдеру! Подай сюда розгу. Розга засвистела в воздухе, – казалось, что беды не миновать. – Ой, тетя, что это у вас за спиной?! Тетя обернулась, подхватив юбки, чтобы уберечь себя от опасности.
Мальчишка в один миг перемахнул через высокий забор и был таков. Тетя Полли в первую минуту опешила, а потом добродушно рассмеялась: – Вот и поди с ним! Неужели я так ничему и не выучусь? Мало ли он со мной выкидывает фокусов? Пора бы, кажется, поумнеть. Но нет хуже дурака, как старый дурак. Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам». Но ведь, господи ты боже мой, он каждый день что-нибудь придумает, где же тут угадать.
И как будто знает, сколько времени можно меня изводить; знает, что стоит ему меня рассмешить или хоть на минуту сбить с толку, у меня уж и руки опускаются, я даже шлепнуть его не могу. Не выполняю я своего долга, что греха таить! Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его. Ничего хорошего из этого не выйдет, грех один. Он сущий чертенок, я знаю, но ведь он, бедняжка, сын моей покойной сестры, у меня как-то духу не хватает наказывать его. Потакать ему – совесть замучит, а накажешь – сердце разрывается. Недаром ведь сказано в писании: век человеческий.
И они опять пошли дальше – куда глаза глядят, просто наудачу. Им больше ничего не оставалось делать, как только идти, идти не останавливаясь. Надежда снова ожила в них на короткое время – не потому, что было на что надеяться, но потому, что надежде свойственно оживать, пока человек еще молод и не привык к неудачам.
И Том опять убрал в карман свои тощие капиталы, оставив всякую мысль о том, чтобы подкупить мальчиков.
Да ведь я только чуть-чуть. – Оставь клеща в покое, говорят тебе! – Не оставлю! – Придется оставить – он на моей стороне! – Послушай-ка, Джо Гарпер, чей это клещ? – А мне наплевать, чей бы ни был! На моей стороне, значит, не смей трогать. – А я все равно буду. Клещ мой, что хочу, то с ним и делаю, вот и все. Страшный удар обрушился на плечи Тома, и второй, совершенно такой же, – на плечи Джо; минуты две подряд.
Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно.
Но как только он увидел маленькую незнакомку, вся душа его наполнилась блаженством. В следующую минуту он уже старался изо всех сил: колотил мальчишек, дергал их за волосы, строил.
Жизнь показалась ему пустой, а существование – тяжким бременем.
Мерный негромкий храп доносился из комнаты тети Полли. А тут еще начал назойливо чирикать.
То-о-ом, где ты? За ее спиной послышался легкий шорох, и она оглянулась – как раз вовремя, чтобы ухватить за помочи мальчишку, пока он не прошмыгнул в дверь. – Ну, так и есть! Я и позабыла.
Городок отошел ко сну, оставив маленького сторожа наедине с тишиной и привидениями. Пробило одиннадцать часов, и в трактире погасли огни; все погрузилось во мрак. Гек ждал, как ему показалось, ужасно долго, но ничего не случилось. Он начал колебаться.
Стоит ли ждать? Да и выйдет ли какой-нибудь толк? Уж не бросить ли все да не завалиться ли спать? Вдруг он расслышал какой-то шум и сразу насторожился. Дверь, выходившая в переулок, тихо закрылась. Он бросился за угол кирпичного склада. Минутой позже мимо прошли, чуть не задев его, два человека…
Еще бы не страшно! Гек, меня мороз по коже дерет. – Знаешь, Том, давай бросим это место и попробуем где-нибудь еще. – Давай, так лучше будет. – А где? Том подумал немного, потом сказал: – В том старом доме, где нечисто. Вот где. – Ну его к черту, не люблю я таких домов. Это будет похуже всякого мертвеца.
Мертвец еще туда-сюда: ну, скажет что-нибудь, зато не станет таскаться за тобой в саване и заглядывать через плечо и ни с того ни с сего скрежетать зубами, как привидение. Этого я не вытерплю, Том, да и никто не вытерпит. – Это верно, зато привидения ходят только по ночам. Днем они нам копать не помешают.
Да, пожалуй, ты нисколько не вспотел. – Ей приятно было думать, что она сумела проверить.
Такой новинкой была особенная манера свистеть, которую он только что перенял у одного негра.
Том, обняв Бекки за шею, стал ее уговаривать: – Ну, Бекки, вот и все, теперь только поцеловаться. И напрасно ты боишься – это уж совсем просто. Ну, пожалуйста, Бекки! – И он тянул ее за фартук и за руки. Мало-помалу она сдалась, опустила руки и покорно подставила Тому лицо, все разгоревшееся от беготни. Том поцеловал ее прямо в красные губки и сказал: – Ну вот и все, Бекки. После этого, знаешь, ты уже не должна никого любить, кроме меня, и замуж тоже не должна выходить ни за кого, кроме меня. Теперь это уж навсегда, на веки вечные. Хорошо? – Да, Том, теперь я никого, кроме тебя, любить не буду и замуж тоже ни за кого другого не пойду; только и ты тоже ни на ком не женись, кроме меня.
Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться. Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан. И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава.
Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его.
Мягкий летний воздух, успокаивающая тишина, запах цветов и усыпляющее гудение пчел оказали свое действие, и она задремала над вязаньем, потому что разговаривать ей было не с кем, кроме кошки, да и та спала у нее на коленях. Очки, безопасности ради, были подняты у нее выше лба.
Она думала, что Том давным-давно сбежал, и удивилась, что он сам так безбоязненно идет к ней в руки. Он сказал: – Можно мне теперь пойти поиграть, тетя? – Как, уже?
Гм! Ну, я думаю, тебе все же не зря влетело! Уж наверно ты чего-нибудь еще натворил, пока меня тут не было. Потом совесть упрекнула ее, и ей захотелось сказать что-нибудь ласковое и любящее; но она рассудила, что это будет понято как признание в том, что она виновата, а дисциплина этого не допускает. И она промолчала и занялась своими делами, хотя на сердце у нее было неспокойно. Том сидел, надувшись, в углу и растравлял свои раны.
Она не извлекла оттуда ничего, кроме кошки. – Что за ребенок, в жизни такого не видывала! Подойдя к открытой настежь двери, она остановилась на пороге и обвела взглядом свой огород – грядки помидоров, заросшие дурманом. Тома не было и здесь. Тогда, возвысив голос, чтобы ее было слышно как можно дальше, она крикнула: – То-о-ом, где ты? За ее спиной послышался легкий шорох, и она оглянулась – как раз вовремя, чтобы ухватить за помочи мальчишку, пока он не прошмыгнул в дверь.
Глава третья Том явился к тете Полли, которая сидела у открытого окна в очень уютной комнате, служившей одновременно спальней, гостиной, столовой и библиотекой. Мягкий летний воздух, успокаивающая тишина, запах цветов и усыпляющее гудение пчел оказали свое действие, и она задремала над вязаньем, потому что разговаривать ей было не с кем, кроме кошки, да и та спала у нее на коленях.
Очки, безопасности ради, были подняты у нее выше лба. Она думала, что Том давным-давно сбежал, и удивилась.
Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам».
Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться.
Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его.
Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться.
Нередко бывает, что чем меньше оправданий какому-нибудь укоренившемуся обычаю, тем труднее от него отделаться.
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан.
Она очень редко, почти никогда не глядела сквозь очки на такую мелочь, как мальчишка
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан.
«Джо, трубка с тобой? Что-то захотелось покурить». А ты ответишь так, между прочим, будто это ровно ничего не значит: «Да, старая трубка со мной, и запасная тоже есть, только табак неважный». А я скажу: «Это ничего, лишь бы был покрепче». А ты достанешь обе трубки, и мы с тобой закурим как ни в чем не бывало, – то-то они удивятся.
Некоторые были уверены, что он когда-нибудь станет президентом, если только его не повесят до тех пор.
Последнее перышко сломало спину верблюда.
Недаром ведь сказано в писании: век человеческий краток и полон скорбей.
Как хорошо, думалось ему, спокойно лежать и грезить, грезить без конца; и чтобы ветер шептался с вершинами деревьев и ласково играл с травой и цветами на могиле; не о чем больше горевать и беспокоиться; и это уже навсегда.
И, как всегда у мальчишек, перевесило то, к чему тянуло сильнее
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан. И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава.
В понедельник утром Том проснулся, чувствуя себя совершенно несчастным. В понедельник утром всегда так бывало, потому что с понедельника начиналась новая неделя мучений в школе.
Однако немного погодя ему опять надоело играть с жуком; он погнался за мухой, но не нашел в этом ничего интересного; побежал за муравьем, держа нос у самого пола, но и это ему скоро надоело; он зевнул, вздохнул и, совсем позабыв про жука, уселся на него! Раздался дикий вопль, полный боли, и пудель стрелой помчался по проходу; отчаянно воя, он пробежал перед алтарем, перескочил с одной стороны прохода на другую, заметался перед дверями, с воем пронесся обратно по проходу и, совсем одурев от боли, с молниеносной быстротой начал носиться по своей орбите, словно какая-то лохматая комета.
Но Мэри заработала таким путем две библии – в результате двух лет терпения и труда, а один мальчик из немцев даже четыре или пять. Он как-то прочел наизусть три тысячи стихов подряд, не останавливаясь; но такое напряжение умственных способностей оказалось ему не по силам, и с тех пор он сделался идиотом
Проходя мимо того дома, где жил Джеф Тэтчер, он увидел в саду незнакомую девочку – прелестное голубоглазое существо с золотистыми волосами, заплетенными в две длинные косы, в белом летнем платьице и вышитых панталончиках.
Некая Эми Лоуренс мгновенно испарилась из его сердца, не оставив о себе даже воспоминания. Он думал, что любит ее без памяти, думал, что будет обожать ее вечно, а оказалось, что это всего-навсего мимолетное увлечение.
Она сейчас же послушалась и улетела, и Том нисколько не удивился: он давно знал, что божьи коровки очень легковерны, и не раз обманывал бедняжек, пользуясь их простотой.
Потом он помчался по всему дому, сея на своем пути хаос и разрушение
О, мне ль блаженствовать в раю, среди цветов покоясь, Тогда как братья во Христе бредут в крови по пояс!
Тише! Не шевелись! Идут сюда, прямо
Дети ушли в школу, а тетя Полли отправилась навестить миссис Гарпер.
Вдруг сразу все смешалось, и они готовы были погрузиться в сон. Но тут явилась незваная.
Но ведь, господи ты боже мой, он каждый день что-нибудь придумает, где же тут угадать. И как будто знает, сколько времени можно меня изводить; знает, что стоит ему меня рассмешить или хоть на минуту сбить с толку, у меня уж и руки опускаются, я даже шлепнуть его не могу. Не выполняю я своего долга, что греха таить! Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его.
Ничего хорошего из этого не выйдет, грех один. Он сущий чертенок, я знаю, но ведь он, бедняжка, сын моей покойной сестры, у меня как-то духу не хватает наказывать его. Потакать ему – совесть замучит, а накажешь – сердце разрывается. Недаром ведь сказано в писании: век человеческий краток и полон скорбей; и я думаю, что это правда.
Нынче он отлынивает от школы; придется мне завтра наказать его – засажу за работу. Жалко заставлять мальчика работать, когда у всех детей праздник, но работать ему всего тяжелей, а мне надо исполнить свой долг перед ним, иначе я погублю ребенка.
Не знаю, тетя. – А я знаю. Это варенье – вот что это такое! Сорок раз я тебе говорила: не смей трогать варенье – выдеру! Подай сюда розгу.Розга засвистела в воздухе, – казалось, что беды не миновать.– Ой, тетя, что это у вас за спиной?!Тетя обернулась, подхватив юбки, чтобы уберечь себя от опасности. Мальчишка в один миг перемахнул через высокий забор и был таков.Тетя Полли в первую минуту опешила, а потом добродушно рассмеялась: – Вот и поди с ним! Неужели я так ничему и не выучусь? Мало ли он со мной выкидывает фокусов? Пора бы, кажется, поумнеть. Но нет хуже дурака, как старый дурак.
Она очень редко, почти никогда не глядела сквозь очки на такую мелочь, как мальчишка; это были парадные очки, ее гордость, приобретенные для красоты, а не для пользы, и что-нибудь разглядеть сквозь них ей было так же трудно, как сквозь пару печных заслонок.
Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его.
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан.
Но нет хуже дурака, как старый дурак.
Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими поступками. Этот закон гласит: для того чтобы мальчишке или взрослому – это все равно кому – захотелось чего-нибудь, нужна только одна вещь: чтобы этого было трудно добиться.
Все вокруг дышало свежестью, сияло и было полно жизни. Радостью светилось каждое лицо, и бодрость ощущалась в походке каждого. Белая акация была в полном цвету, и ее сладкий аромат разливался повсюду.
Жить на свете не так уж скверно», – подумал Том. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими поступками. Этот закон гласит: для того чтобы мальчишке или взрослому – это все равно кому – захотелось чего-нибудь, нужна только одна вещь: чтобы этого было трудно добиться. Если бы Том Сойер был выдающимся мыслителем вроде автора этой книги, он бы пришел к выводу, что работа – это то, что человек вынужден делать, а игра – то, что он делать совершенно не обязан.
А когда, доведенный до отчаяния, он бросился искать утешения у Гекльберри Финна, то был встречен.
Плот унесло течением или прибылой водой, но это было только на руку мальчикам.
Нынче он отлынивает от школы; придется мне завтра наказать его – засажу за работу. Жалко заставлять мальчика работать, когда у всех детей праздник, но работать ему всего тяжелей, а мне надо исполнить свой долг перед ним, иначе я погублю ребенка. Том не пошел в школу и отлично провел время. Он еле успел вернуться домой, чтобы до ужина помочь негритенку Джиму напилить на завтра дров и наколоть щепок для растопки.
Во всяком случае, он успел рассказать Джиму о своих похождениях, пока тот сделал три четверти работы. Младший (или, скорее, сводный) брат Тома, Сид, уже сделал все, что ему полагалось (он подбирал и носил щепки).
Сначала девочка не хотела ничего замечать, потом женское любопытство взяло верх, что можно было заметить.
Куда твой Джонни Миллер годится. Его от одной затяжки совсем свернет. – Ну да, свернет. А хотелось бы мне, чтобы ребята на нас поглядели теперь. – И мне тоже. – Вот что, друзья, мы никому ничего не скажем, а как-нибудь, когда они все соберутся, я подойду к тебе и скажу: «Джо, трубка с тобой? Что-то захотелось покурить». А ты ответишь так, между прочим, будто это ровно ничего не значит: «Да, старая трубка со мной, и запасная тоже есть, только табак неважный». А я скажу: «Это ничего, лишь бы был покрепче». А ты достанешь обе трубки, и мы с тобой закурим как ни в чем не бывало, – то-то они удивятся!
– Удивительно, куда мог деваться.
Да, решено; он избрал свой жизненный путь. Он убежит из дому и начнет новую жизнь. Завтра же утром. Значит, готовиться надо уже сейчас. Надо собрать все свое имущество. Он подошел к гнилому стволу, который лежал поблизости, и ножиком начал копать под ним землю. Скоро ножик ударился о дерево, и по стуку слышно было, что там пустота. Том запустил руку в яму и нараспев произнес такой заговор.
Белая акация стояла в полном цвету, и ее благоухание разливалось.
Глава первая – Том! Ответа нет. – Том! Ответа нет. – Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка! Том, где ты? Ответа нет. Тетя Полли спустила очки на нос и оглядела комнату поверх очков, затем подняла их на лоб и оглядела комнату из-под очков. Она очень редко, почти никогда не глядела сквозь очки на такую мелочь, как мальчишка; это были парадные очки, ее гордость, приобретенные для красоты, а не для пользы, и что-нибудь разглядеть сквозь них ей было так же трудно, как сквозь пару печных заслонок. На минуту она растерялась, потом сказала – не очень громко, но так, что мебель в комнате могла ее слышать.
Девочка опять подумала и нерешительно сказала…
Зашелестели юбки, и поднявшиеся со своих мест прихожане снова уселись. Мальчик, о котором повествует эта книга, нисколько не радовался молитве: он едва ее вытерпел, и то через силу.
«Черт за мертвецом, кошка за чертом, бородавка за кошкой, я не я, и бородавка не моя!» Ни одной бородавки не останется! – Похоже на дело. Ты сам когда-нибудь пробовал, Гек?
Ах, если б можно было умереть – не навсегда, а на время!
Так кончается эта хроника. И поскольку это история мальчика, она должна остановиться на этом, а если ее продолжить, она станет историей взрослого человека. Когда пишешь роман о взрослых, то наперед известно, где надо поставить точку, – на свадьбе; а когда пишешь о детях, приходится ставить точку там, где это всего удобнее.
– Говорят! Я наверно знаю, что она ведьма. Она околдовала отца. Он мне сам сказал. Идет он как-то и видит, что она на него напускает порчу, тогда он схватил камень да как пустит в нее, – и попал бы, если б она не увернулась. И что же ты думаешь, в ту же ночь он забрался пьяный на крышу сарая, свалился оттуда и сломал себе руку.
Ну и дура эта девчонка! Не привыкла, чтоб ее наказывали! Чушь какая! Подумаешь, отстегают! Вот они, девчонки, – все трусихи и мокрые курицы. Я, конечно, ничего не скажу старику Доббинсу про эту дуру, можно с ней и по-другому разделаться, и без ябеды обойдется, да ведь что толку? Доббинс непременно спросит, кто разорвал книжку, и ответа не получит. Тогда он сделает как всегда – начнет спрашивать всех подряд, сначала одного, потом другого; а дойдет до нее, сразу узнает, кто виноват: у девчонок всегда по лицу все видно. Где им выдержать! Вот и выпорет ее. Да, попала Бекки в переделку, теперь уж ей не вывернуться. – Том подумал еще немного и прибавил: – Ну и ладно! Ей хотелось, чтобы мне влетело, – пускай теперь сама попробует.
Том присоединился к игравшим во дворе школьникам. Через несколько минут пришел учитель, и уроки начались. Том не чувствовал особенного интереса к занятиям. Каждый раз, как он взглядывал в сторону девочек, его расстраивало лицо Бекки. Ему вовсе не хотелось жалеть ее, а выходило так, что он никак не мог от этого удержаться; он не чувствовал ничего хоть сколько-нибудь похожего на торжество. Скоро открылось происшествие с учебником, и после этого Тому пришлось думать только о своих собственных делах. Бекки очнулась от своего горестного оцепенения и выказала живой интерес к происходящему. Том не выпутается из беды, даже если скажет, что это не он облил чернилами книжку; и она оказалась права: вышло только еще хуже для Тома.
Бекки думала, что обрадуется этому, старалась даже уверить себя, будто радуется, но не могла. Когда дошло до расплаты, ей захотелось вскочить и сказать, что это сделал Альфред Темпл, однако она удержалась и заставила себя сидеть смирно. «Ведь Том, – говорила она себе, – непременно пожалуется учителю, что это я разорвала картинку. Слова не скажу, даже для спасения его жизни!»

Он никогда не думал, что у кого-нибудь в кармане может найтись такое богатство, как сотня долларов наличными. Если бы спросить его, как он представляет себе клад, то оказалось бы, что для него это горсть настоящих серебряных монеток и целая гора волшебных, блестящих, не дающихся в руки долларов.
Однако подробности приключения выступали тем яснее и резче, чем больше он о них думал, и скоро он начал склоняться к мысли, что в конце концов, пожалуй, это был и не сон. Надо было как-нибудь выйти из тупика. Он наскоро позавтракал, а потом пошел разыскивать Гека. Гек сидел на борту большой плоскодон.
В середине молитвы на спинку скамьи перед Томом уселась муха и долго не давала ему покоя – она то потирала сложенные вместе лапки, то охватывала ими голову и с такой силой чесала ее, что голова чуть не отрывалась от туловища, а тоненькая, как ниточка, шея была вся на виду; то поглаживала крылья задними лапками и одергивала их, как будто это были фалды фрака; и вообще занималась своим туалетом так невозмутимо, словно знала, что находится в полной безопасности.
Все дело представилось ей в новом свете: что было жестокостью по отношению к кошке, могло оказаться жестокостью и по отношению к мальчику.
Он два или три раза перешел вброд через маленький ручей, потому что среди мальчишек распространено поверье, будто это сбивает погоню со следа.
Наступило субботнее утро, и все в летнем мире дышало свежестью, сияло и кипело жизнью. В каждом сердце звучала музыка.
Жизнь показалась ему пустой, а существование – тяжким бременем.
Ой, тетя Полли, идите скорей! Том умирает.
Том оседлал нового мальчика и молотит его кулаками.
И тут же сделал новое открытие, а именно: стоит только дать слово, что не будешь чего-нибудь делать, как непременно этого захочется.
Вещи мы будем держать здесь и оргии тоже здесь будем устраивать. Для оргий тут самое подходящее место. – А что это такое – «оргии»? – Я почем знаю? Только у разбойников всегда бывают оргии, значит, и нам тоже надо.
Надежда снова ожила в них на короткое время – не потому, что было на что надеяться, но потому, что надежде свойственно оживать, пока человек еще молод и не привык к неудачам.
Он как-то прочел наизусть три тысячи стихов подряд, не останавливаясь; но такое напряжение умственных способностей оказалось ему не по силам, и с тех пор он сделался идиотом.
Какая бы ни была тема, автор из кожи лез, чтобы впихнуть в свое произведение что-нибудь полезное и поучительное для добродетельного и возвышенного ума. И хотя фальшь этой морали бьет в глаза, ее ничем не искоренишь; она до сих пор остается в силе и не выведется в наших школах, пока свет стоит. Нет ни одной школы во всей нашей стране, где ученицы не чувствовали бы себя обязанными заканчивать сочинение моралью; и чем легкомысленней и маловерней ученица, тем длинней и набожней будет мораль.
Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан. И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава.
Пора бы, кажется, поумнеть. Но нет хуже дурака, как старый дурак. Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам».
И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава. Есть в Англии такие богачи, которым нравится в летнюю пору править почтовой каретой, запряженной четвериком, потому что это стоит им бешеных денег; а если б они получали за это жалованье, игра превратилась бы в работу и потеряла бы для них всякий интерес.
Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться. Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать.
А потом проповедник стал молиться. Это была очень хорошая, длинная молитва, и никто в ней не был позабыт: в ней молились и за церковь, и за детей, принадлежащих к этой церкви, и за другие церкви в городке, и за самый городок, и за родину, и за свой штат, и за всех чиновников штата, и за все Соединенные Штаты, и за все церкви Соединенных Штатов, и за конгресс, и за президента, и за всех должностных лиц; за бедных моряков, плавающих по бурному морю, за угнетенные народы, стонущие под игом европейских монархов и восточных деспотов; за тех, кому открыт свет евангельской истины, но они имеют уши и не слышат, имеют глаза и не видят; за язычников на дальних островах среди моря; а заключалась она молением, чтобы слова проповедника были услышаны и пали на добрую почву, чтобы семена, им посеянные, взошли во благовремение и дали обильный урожай. Аминь.
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги.
Клещ бросался то туда, то сюда и, как видно, взволновался и растревожился не меньше самих мальчиков.
Все так делают. Только женщин не убивают. Женщин держат в плену, а убивать не убивают. Они всегда красавицы, богатые и ужасно всего боятся. Отбираешь у них часы, вещи, – только разговаривать надо вежливо и снимать шляпу. Вежливее разбойников вообще никого на свете нет, это ты в любой книжке прочтешь. Ну, женщины в тебя сразу влюбляются, а когда поживут в пещере недельку-другую, то перестают плакать, и вообще их оттуда уж не выживешь. Если их выгнать, они повертятся-повертятся и опять придут обратно. Во всех книгах так.
Тут в первый раз гнетущее безмолвие пещеры наложило на них свою холодную руку.
Потом потянулось тревожное ожидание, придавившее Гека словно горой.
Ревность огнем пробежала по жилам Тома. Он разозлился.
Слава господу богу, отцу нашему небесному.
Дух святой снизошел на тебя! Ты видел пророческий сон, вот что.
Восхвалим господа, подателя всех благ. Пойте! И пойте от всей души!
Они прятались.
Наконец Джо отважился робко закинуть удочку насчет того, как другие смотрят на возвращение к цивилизации – не сейчас, а когда-нибудь потом…
В твоем доме пожар, своих деток спасай.
Они попробовали отделаться от своей совести, напомнив ей, что сотни раз таскали конфеты и яблоки; но она не поддавалась на такие шитые белыми нитками хитрости.
Ему хотелось бы, чтоб «она» видела, как он несется по бурным волнам навстречу опасности и смерти, не зная страха и приветствуя свою гибель мрачной улыбкой.
Тома вспыхнули. Он поднялся с земли и побрел прочь, уничтоженный, совсем упав духом.
Бекки и, наконец, не выдержал. Он начал околачиваться по вечерам близ ее дома, чувствуя себя очень несчастным. Она заболела.
Теперь индеец Джо стал для них самым страшным и интересным человеком на свете, и оба они не сводили с него зачарованных глаз.
Это показалось подозрительным, в особенности умывание, не входившее в привычки Поттера.
Это была та самая медная шишечка от тагана. Последнее перышко сломало спину верблюда.
После этого он отправился на свое место.
Эта мысль вызвала у него самые мрачные подозрения. Через пять минут он оделся и сошел вниз, чувствуя себя разбитым и невыспавшимся. Вся семья еще сидела за столом, но завтракать уже кончили. Никто не стал его попрекать, но все избегали смотреть на него; за столом царило молчание и какая-то натянутость, от которой у преступника побежали по спине мурашки. Он сел на свое место, притворяясь веселым; однако это было все равно что везти воз в гору, никто не откликнулся, не улыбнулся, и у него тоже язык прилип к гортани и душа ушла в пятки.
Они говорили друг другу, что скорее согласились.
Впрочем, нет, найдется кое-что и почище этого. Он сделается пиратом! Вот именно! Теперь будущее стало ему ясно.
Как хорошо, думалось ему, спокойно лежать и грезить, грезить без конца; и чтобы ветер шептался с вершинами деревьев и ласково играл с травой и цветами на могиле; не о чем больше горевать и беспокоиться; и это уже навсегда.
Он довольно долго смотрел на представление, прежде чем внести в него некоторую долю разнообразия.
Из всех скучных дней это был самый скучный.
Ага! Ну какой же дурак сводит так бородавки! Ничего не выйдет. Надо пойти совсем одному в самую чащу леса, где есть гнилой пень, и ровно в полночь стать к нему спиной, засунуть руку в воду и сказать: Ячмень, ячмень, рассыпься, индейская еда, Сведи мне бородавки, гнилая вода…
Словом, у этого оборванца было все, что придает жизни цен.
Помереть мне на этом месте, ничуточки не болит. Пожалуйста, не надо. Я все равно пойду.
Джим был всего-навсего человек – такой соблазн оказался ему не по силам. Он поставил ведро на землю, взял белый…
Нынче он отлынивает от школы.
Убирайся вон! Я, признаться, думала, что ты сбежишь с уроков купаться. Так и быть, на этот раз я тебя прощаю. Не так ты плох, как кажешься.
Том, в школе было не очень жарко?– Нет, тетя.– А может быть, очень жарко?– Да, тетя.– Что ж, неужели тебе не захотелось выкупаться, Том?
Том успокоился, зубная боль ему надоела, и он ее отменил.
Когда Том шел после завтрака в школу, ему завидовали все встречные мальчики, потому что в верхнем ряду зубов у него теперь образовалась дыра, через которую можно было превосходно плевать новым и весьма замечательным способом.
Но нет хуже дурака, как старый дурак.
Когда пишешь роман о взрослых, то наперед известно, где надо поставить точку, – на свадьбе.
Вот и поди с ним! Неужели я так ничему и не выучусь? Мало ли он со мной выкидывает фокусов? Пора бы, кажется, поумнеть. Но нет хуже дурака, как старый дурак. Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам». Но ведь, господи ты боже мой, он каждый день что-нибудь придумает, где же тут угадать. И как будто знает, сколько времени можно меня изводить; знает, что стоит ему меня рассмешить или хоть на минуту сбить с толку, у меня уж и руки опускаются, я даже шлепнуть его не могу. Не выполняю я своего долга, что греха таить! Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его. Ничего хорошего из этого не выйдет, грех один.
Он сущий чертенок, я знаю, но ведь он, бедняжка, сын моей покойной сестры, у меня как-то духу не хватает наказывать его. Потакать ему – совесть замучит, а накажешь – сердце разрывается. Недаром ведь сказано в писании: век человеческий краток и полон скорбей; и я думаю, что это правда. Нынче он отлынивает от школы; придется мне завтра наказать его – засажу за работу. Жалко заставлять мальчика работать, когда у всех детей праздник, но работать ему всего тяжелей, а мне надо исполнить свой долг перед ним, иначе я погублю ребенка. Том не пошел в школу и отлично провел время. Он еле успел вернуться домой, чтобы до ужина помочь негритенку Джиму напилить на завтра дров и наколоть щепок для растопки. Во всяком случае, он успел рассказать Джиму о своих похождениях, пока тот сделал три четверти работы. Младший (или, скорее, сводный) брат Тома, Сид, уже сделал все, что ему полагалось (он подбирал и носил щепки): это был послушный мальчик, не склонный к шалостям и проказам. Покуда Том ужинал, при всяком удобном случае.
Мать отодрала его за то, что он будто бы выпил какие-то сливки, а он их не трогал и даже в глаза не видал. Ясно, что он ей надоел и она хочет от него отделаться: ну, а если так, то ему ничего другого не остается, как уйти. Может, ей без него будет даже лучше и она никогда не пожалеет, что выгнала своего несчастного сына скитаться по свету, среди чужих людей, чтобы он там терпел мучения и умер.
Наконец Том сказал.
Ячмень, ячмень, рассыпься, индейская еда, Сведи мне бородавки, гнилая вода… потом быстро отойти на одиннадцать шагов с закрытыми глазами, повернуться три раза на месте, а после того идти домой и ни с кем не разговаривать: если с кем-нибудь заговоришь, то ничего не подействует. – Да, вот это похоже на дело. Только Боб Таннер сводил не так. – Ну еще бы, конечно, не так; то-то у него и бородавок уйма, как ни у кого другого во всем городе; а если б он знал, как обращаться с гнилой водой, то ни одной не было бы. Я и сам свел пропасть бородавок таким способом, Гек.
Я ведь много вожусь с лягушками, оттого у меня всегда бородавки. А то еще я свожу их гороховым стручком. – Верно, стручком тоже хорошо. Я тоже так делал. – Да ну? А как же ты сводил стручком? – Берешь стручок, лущишь зерна, потом режешь бородавку, чтоб показалась кровь, капаешь кровью на половину стручка, роешь ямку и зарываешь стручок на перекрестке в новолуние, ровно в полночь, а другую половинку надо сжечь. Понимаешь, та половинка, на которой кровь, будет все время притягивать другую, а кровь тянет к себе бородавку, оттого она и сходит очень скоро.
Да, Гек, что верно то верно; только когда зарываешь, надо еще говорить: «Стручок в яму, бородавка прочь с руки, возвращаться не моги!» – так будет крепче. Джо Гарпер тоже так делает, а он, знаешь, где только не был! Даже до самого Кунвилля доезжал. Ну, а как же это их сводят дохлой кошкой? – Как? Очень просто: берешь кошку и идешь на кладбище в полночь, после того как там похоронили какого-нибудь большого грешника; ровно в полночь явится черт, а может, два или три; ты их, конечно, не увидишь, услышишь только, – будто ветер шумит, а может, услышишь, как они разговаривают; вот когда они потащат грешника, тогда и надо бросить кошку им вслед и сказать: «Черт за мертвецом, кошка за чертом, бородавка за кошкой, я не я, и бородавка не моя!» Ни одной бородавки не останется! – Похоже на дело. Ты сам когда-нибудь пробовал, Гек? – Нет, а слыхал от старухи Гопкинс. – Ну, тогда это так и есть. Все говорят, что она ведьма.
– Здравствуй, Гекльберри! – Здравствуй и ты, коли не шутишь. – Что это у тебя? – Дохлая кошка. – Дай-ка поглядеть, Гек. Вот здорово окоченела! Где ты ее взял? – Купил у одного мальчишки. – А что дал? – Синий билетик и бычий пузырь; а пузырь я достал на бойне. – Откуда у тебя синий билетик? – Купил у Бена Роджерса за палку для обруча. – Слушай, Гек, а на что годится дохлая кошка? – На что годится? Сводить бородавки. – Ну вот еще! Я знаю средство получше. – Знаешь ты, как же! Говори, какое? – А гнилая вода. – Гнилая вода!
Ни черта не стоит твоя гнилая вода. – Не стоит, по-твоему? А ты пробовал? – Нет, я не пробовал. А вот Боб Таннер пробовал. – Кто это тебе сказал? – Как кто? Он сказал Джефу Тэтчеру, а Джеф сказал Джонни Бэккеру, а Джонни сказал Джиму Холлису, а Джим сказал Бену Роджерсу, а Бен сказал одному негру, а негр сказал мне. Вот как было дело! – Так что же из этого? Все они врут. То есть все, кроме негра. Я его не знаю. Только я в жизни не видывал такого негра, чтобы не врал. Чушь! Ты лучше расскажи, как Боб Таннер это делал. – Известно как: взял да и засунул руки в гнилой пень, где набралась дождевая вода. – Днем? – А то когда же еще. – И лицом к пню? – Ну да. То есть я так думаю. – Он говорил что-нибудь? – Нет, кажется, ничего не говорил. Не знаю. – Ага! Ну какой же дурак сводит так бородавки!
Ничего не выйдет. Надо пойти совсем одному в самую чащу леса, где есть гнилой пень, и ровно в полночь стать к нему спиной, засунуть руку в воду и сказать.
Потом он вошел в церковь вместе с ватагой чистеньких и шумливых мальчиков и девочек, уселся на свое место и завел ссору с тем из мальчиков, который был поближе. Вмешался важный пожилой учитель; но как только он повернулся к ним спиной, Том успел дернуть за волосы мальчишку, сидевшего перед ним, и уткнулся в книгу, когда этот мальчик оглянулся; тут же он кольнул булавкой другого мальчика, любопытствуя послушать, как тот заорет: «Ой!», и получил еще один выговор от учителя.
В дверях Том немного отстал, чтобы поговорить с одним приятелем, тоже одетым по-воскресному: – Послушай, Билли, есть у тебя желтый билетик? – Есть. – Что ты просишь за него? – А ты что дашь? – Кусок лакрицы и рыболовный крючок. – Покажи. Том показал. Приятель остался доволен, и они обменялись ценностями. После этого Том променял два белых шарика на три красных билетика и еще разные пустяки – на два синих
– Кто ты таков, что смеешь держать такую речь?
Черт за мертвецом, кошка за чертом, бородавка за кошкой, я не я, и бородавка не моя!
И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава. Есть в Англии такие богачи, которым нравится в летнюю пору править почтовой каретой, запряженной четвериком, потому что это стоит им бешеных денег; а если б они получали за это жалованье, игра превратилась бы в работу и потеряла бы для них всякий интерес. Том раздумывал еще некоторое время над той существенной переменой, какая произошла в его обстоятельствах, а потом отправился с донесением в главный штаб.
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра.
Хотите? У меня есть немножко. Я дам вам пожевать, только вы потом отдайте. Том согласился, и они стали жевать резинку по очереди, болтая ногами от избытка удовольствия.
Тома не было и здесь. Тогда, возвысив голос, чтобы ее было слышно.
И он так наслаждался своими горестями, что не в силах был допустить, чтобы какая.
Через две минуты, и даже меньше, он забыл про все свои несчастья. Не потому, что эти несчастья были не так тяжелы и горьки, как несчастья взрослого человека, но потому, что новый, более сильный интерес вытеснил их и изгнал на время из его души, – совершенно так же, как взрослые забывают в волнении свое горе, начиная какое-нибудь новое дело.
Они высадились. – Ну, Гек, с того места, где ты стоишь, можно удочкой достать до входа. А попробуй-ка разыскать его. Гек обыскал все кругом, но так и не нашел
Погоди, дай только нам добраться до места! Если мы их не найдем, я тебе отдам свой барабан, все отдам, что у меня только есть! Отдам, ей-богу! – Ну ладно, по рукам. А когда ты думаешь? – Да хоть сейчас, если хочешь. Сил у тебя хватит? – А это далеко от входа? Я уже дня три или четыре на ногах, хожу понемножку, только больше одной мили мне не пройти, куда там! – Если идти, как все ходят, то миль пять; а я знаю другую дорогу, короче, там никто не ходит. Гек, я тебя свезу в челноке.
Буду сам грести и туда и обратно. Тебе даже пальцем шевельнуть не придется. – Давай сейчас и поедем! – Хорошо. Возьмем хлеба с мясом, трубки, два-три мешка, клубок бечевок для змея да немножко этих новых штучек, которые называются серными спичками. Знаешь, я не раз пожалел, что их со мной не было. Сразу же после полудня мальчики позаимствовали челнок у одного горожанина, которого не было дома.
Вежливее разбойников вообще никого на свете нет, это ты в любой книжке прочтешь.
После завтрака они разлеглись в тени, и Гек выкурил трубочку, а потом отправились через лес на разведку. Они весело шли по лесу, пробираясь через гнилой бурелом и густой подлесок, между величественными деревьями, одетыми от вершины до самой земли плащом дикого винограда. То тут, то там им встречались уютные уголки, убранные ковром из трав и пестреющие цветами.
Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан.
Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться.
Мальчики лежали, считая медленно тянувшиеся минуты, пока им не показалось, что времени больше нет вообще и сама вечность состарилась и поседела; но тут они с радостью заметили, что солнце садится.
Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его.
Наступило субботнее утро, и все в летнем мире дышало свежестью, сияло и кипело жизнью. В каждом сердце звучала музыка, а если это сердце было молодо, то песня рвалась с губ. Радость была на каждом лице, и весна – в походке каждого. Белая акация стояла в полном цвету, и ее благоухание разливалось в воздухе.
Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам».
Есть в Англии такие богачи, которым нравится в летнюю пору править почтовой каретой, запряженной четвериком, потому что это стоит им бешеных денег; а если б они получали за это жалованье, игра превратилась бы в работу и потеряла бы для них всякий интерес.
Нередко бывает, что чем меньше оправданий какому-нибудь укоренившемуся обычаю, тем труднее от него отделаться.
Мальчик оставался унылым, как катафалк.
Последнее перышко сломало спину верблюда.
Старую собаку не выучишь новым фокусам.
Проповедник нарисовал величественную и трогательную картину того, как наступит царство божие на земле, и соберутся все народы, населяющие землю, и лев возляжет рядом с ягненком, а младенец поведет их. Но вся возвышенная мораль и поучительность этого величественного зрелища пропали для Тома даром: он думал только о том, какая это будет выигрышная роль для главного действующего лица, да еще на глазах у всех народов; и ему самому захотелось быть этим младенцем, конечно, при условии, что лев будет ручной.
Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его.
Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться.
Она очень редко, почти никогда не глядела сквозь очки на такую мелочь, как мальчишка
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан.
Но нет хуже дурака, как старый дурак.
Некоторые были уверены, что он когда-нибудь станет президентом, если только его не повесят до тех пор.
Недаром ведь сказано в писании: век человеческий краток и полон скорбей.
Городок осветился огнями; никто больше не ложился спать; это была самая торжественная ночь в жизни горожан. В первые полчаса они один за другим входили в дом судьи Тэтчера, крепко обнимали спасенных и целовали их, пожимали руки миссис Тэтчер, пытались что-то сказать, но не могли – и уходили, роняя по дороге слезы. Тетя Полли была совершенно счастлива, и миссис Тэтчер почти так же. Ей недоставало только одного: чтобы гонец, посланный в пещеру, сообщил эту радостную новость ее мужу. Том лежал на диване, окруженный внимательными слушателями, и рассказывал им о своих удивительных приключениях, безбожно прикрашивая их самыми невероятными выдумками. Наконец он рассказал, как оставил.
Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться. Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан. И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть.
Как хорошо, думалось ему, спокойно лежать и грезить, грезить без конца; и чтобы ветер шептался с вершинами деревьев и ласково играл с травой и цветами на могиле; не о чем больше горевать и беспокоиться; и это уже навсегда.
И, как всегда у мальчишек, перевесило то, к чему тянуло сильнее.
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан. И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава.
В понедельник утром Том проснулся, чувствуя себя совершенно несчастным. В понедельник утром всегда так бывало, потому что с понедельника начиналась новая неделя мучений в школе.
Однако немного погодя ему опять надоело играть с жуком; он погнался за мухой, но не нашел в этом ничего интересного; побежал за муравьем, держа нос у самого пола, но и это ему скоро надоело; он зевнул, вздохнул и, совсем позабыв про жука, уселся на него! Раздался дикий вопль, полный боли, и пудель стрелой помчался по проходу; отчаянно воя, он пробежал перед алтарем, перескочил с одной стороны прохода на другую, заметался перед дверями, с воем пронесся обратно по проходу и, совсем одурев от боли, с молниеносной быстротой начал носиться по своей орбите, словно какая-то лохматая комета.
Но Мэри заработала таким путем две библии – в результате двух лет терпения и труда, а один мальчик из немцев даже четыре или пять. Он как-то прочел наизусть три тысячи стихов подряд, не останавливаясь; но такое напряжение умственных способностей оказалось ему не по силам, и с тех пор он сделался идиотом.
Проходя мимо того дома, где жил Джеф Тэтчер, он увидел в саду незнакомую девочку – прелестное голубоглазое существо с золотистыми волосами, заплетенными в две длинные косы, в белом летнем платьице и вышитых панталончиках.
Некая Эми Лоуренс мгновенно испарилась из его сердца, не оставив о себе даже воспоминания. Он думал, что любит ее без памяти, думал, что будет обожать ее вечно, а оказалось, что это всего-навсего мимолетное увлечение.
Она сейчас же послушалась и улетела, и Том нисколько не удивился: он давно знал, что божьи коровки очень легковерны, и не раз обманывал бедняжек, пользуясь их простотой.
Потом он помчался по всему дому, сея на своем пути хаос и разрушение.
О, мне ль блаженствовать в раю, среди цветов покоясь, Тогда как братья во Христе бредут в крови по пояс!
Тише! Не шевелись! Идут сюда, прямо.
Дети ушли в школу, а тетя Полли отправилась навестить миссис Гарпер.
Вдруг сразу все смешалось, и они готовы были погрузиться в сон. Но тут явилась незваная.
Но ведь, господи ты боже мой, он каждый день что-нибудь придумает, где же тут угадать. И как будто знает, сколько времени можно меня изводить; знает, что стоит ему меня рассмешить или хоть на минуту сбить с толку, у меня уж и руки опускаются, я даже шлепнуть его не могу. Не выполняю я своего долга, что греха таить! Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его. Ничего хорошего из этого не выйдет, грех один. Он сущий чертенок, я знаю, но ведь он, бедняжка, сын моей покойной сестры, у меня как-то духу не хватает наказывать его. Потакать ему – совесть замучит, а накажешь – сердце разрывается. Недаром ведь сказано в писании: век человеческий краток и полон скорбей; и я думаю, что это правда. Нынче он отлынивает от школы; придется мне завтра наказать его – засажу за работу. Жалко заставлять мальчика работать, когда у всех детей праздник, но работать ему всего тяжелей, а мне надо исполнить свой долг перед ним, иначе я погублю ребенка.
Не знаю, тетя. – А я знаю. Это варенье – вот что это такое! Сорок раз я тебе говорила: не смей трогать варенье – выдеру! Подай сюда розгу.Розга засвистела в воздухе, – казалось, что беды не миновать.– Ой, тетя, что это у вас за спиной?!Тетя обернулась, подхватив юбки, чтобы уберечь себя от опасности. Мальчишка в один миг перемахнул через высокий забор и был таков.Тетя Полли в первую минуту опешила, а потом добродушно рассмеялась: – Вот и поди с ним! Неужели я так ничему и не выучусь? Мало ли он со мной выкидывает фокусов? Пора бы, кажется, поумнеть. Но нет хуже дурака, как старый дурак
Она очень редко, почти никогда не глядела сквозь очки на такую мелочь, как мальчишка; это были парадные очки, ее гордость, приобретенные для красоты, а не для пользы, и что-нибудь разглядеть сквозь них ей было так же трудно, как сквозь пару печных заслонок.
Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его.
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан.
Но нет хуже дурака, как старый дурак.
Том получил столько подзатыльников и поцелуев за этот день, смотря по настроению тети Полли, сколько прежде не получал за целый год; он и сам бы не мог сказать, в чем больше выражалась любовь к нему и благодарность богу – в подзатыльниках или в поцелуях.
«Черт за мертвецом, кошка за чертом, бородавка за кошкой, я не я, и бородавка не моя!» Ни одной бородавки не останется! – Похоже на дело. Ты сам когда-нибудь пробовал, Гек?
Ах, если б можно было умереть – не навсегда, а на время!
Так кончается эта хроника. И поскольку это история мальчика, она должна остановиться на этом, а если ее продолжить, она станет историей взрослого человека. Когда пишешь роман о взрослых, то наперед известно, где надо поставить точку, – на свадьбе; а когда пишешь о детях, приходится ставить точку там, где это всего удобнее.
– Да, и ты мне тоже мяукни, если можно будет. А то прошлый раз я тебе мяукал-мяукал, пока старик Гэйс не начал швырять в меня камнями, да еще говорит: «Черт бы драл эту кошку!» А я ему запустил кирпичом в окно, – только ты не говори никому.
– Говорят! Я наверно знаю, что она ведьма. Она околдовала отца. Он мне сам сказал. Идет он как-то и видит, что она на него напускает порчу, тогда он схватил камень да как пустит в нее, – и попал бы, если б она не увернулась. И что же ты думаешь, в ту же ночь он забрался пьяный на крышу сарая, свалился оттуда и сломал себе руку.
Ну и дура эта девчонка! Не привыкла, чтоб ее наказывали! Чушь какая! Подумаешь, отстегают! Вот они, девчонки, – все трусихи и мокрые курицы. Я, конечно, ничего не скажу старику Доббинсу про эту дуру, можно с ней и по-другому разделаться, и без ябеды обойдется, да ведь что толку? Доббинс непременно спросит, кто разорвал книжку, и ответа не получит. Тогда он сделает как всегда – начнет спрашивать всех подряд, сначала одного, потом другого; а дойдет до нее, сразу узнает, кто виноват: у девчонок всегда по лицу все видно. Где им выдержать! Вот и выпорет ее. Да, попала Бекки в переделку, теперь уж ей не вывернуться. – Том подумал еще немного и прибавил: – Ну и ладно! Ей хотелось, чтобы мне влетело, – пускай теперь сама попробует. Том присоединился к игравшим во дворе школьникам. Через несколько минут пришел учитель, и уроки начались. Том не чувствовал особенного интереса к занятиям. Каждый раз, как он взглядывал в сторону девочек, его расстраивало лицо Бекки. Ему вовсе не хотелось жалеть ее, а выходило так, что он никак не мог от этого удержаться; он не чувствовал ничего хоть сколько-нибудь похожего на торжество. Скоро открылось происшествие с учебником, и после этого Тому пришлось думать только о своих собственных делах. Бекки очнулась от своего горестного оцепенения и выказала живой интерес к происходящему. Том не выпутается из беды, даже если скажет, что это не он облил чернилами книжку; и она оказалась права: вышло только еще хуже для Тома. Бекки думала, что обрадуется этому, старалась даже уверить себя, будто радуется, но не могла. Когда дошло до расплаты, ей захотелось вскочить и сказать, что это сделал Альфред Темпл, однако она удержалась и заставила себя сидеть смирно. «Ведь Том, – говорила она себе, – непременно пожалуется учителю, что это я разорвала картинку. Слова не скажу, даже для спасения его жизни!»
Если бы спросить его, как он представляет себе клад, то оказалось бы, что для него это горсть настоящих серебряных монеток и целая гора волшебных, блестящих, не дающихся в руки долларов. Однако подробности приключения выступали тем яснее и резче, чем больше он о них думал, и скоро он начал склоняться к мысли, что в конце концов, пожалуй, это был и не сон. Надо было как-нибудь выйти из тупика. Он наскоро позавтракал, а потом пошел разыскивать Гека. Гек сидел на борту большой плоскодон.
В середине молитвы на спинку скамьи перед Томом уселась муха и долго не давала ему покоя – она то потирала сложенные вместе лапки, то охватывала ими голову и с такой силой чесала ее, что голова чуть не отрывалась от туловища, а тоненькая, как ниточка, шея была вся на виду; то поглаживала крылья задними лапками и одергивала их, как будто это были фалды фрака; и вообще занималась своим туалетом так невозмутимо, словно знала, что находится в полной безопасности.
Все дело представилось ей в новом свете: что было жестокостью по отношению к кошке, могло оказаться жестокостью и по отношению к мальчику.
О, дайте мне свободу или смерть!
Он два или три раза перешел вброд через маленький ручей, потому что среди мальчишек распространено поверье, будто это сбивает погоню со следа.
Наступило субботнее утро, и все в летнем мире дышало свежестью, сияло и кипело жизнью. В каждом сердце звучала музыка, а если это.
Жизнь показалась ему пустой, а существование – тяжким бременем.
Ой, тетя Полли, идите скорей! Том умирает.
Том оседлал нового мальчика и молотит его кулаками.
И тут же сделал новое открытие, а именно: стоит только дать слово, что не будешь чего-нибудь делать, как непременно этого захочется.
Вещи мы будем держать здесь и оргии тоже здесь будем устраивать. Для оргий тут самое подходящее место. – А что это такое – «оргии»? – Я почем знаю? Только у разбойников всегда бывают оргии, значит, и нам тоже надо.
Надежда снова ожила в них на короткое время – не потому, что было на что надеяться, но потому, что надежде свойственно оживать, пока человек еще молод и не привык к неудачам.
Он как-то прочел наизусть три тысячи стихов подряд, не останавливаясь; но такое напряжение умственных способностей оказалось ему не по силам, и с тех пор он сделался идиотом.
Какая бы ни была тема, автор из кожи лез, чтобы впихнуть в свое произведение что-нибудь полезное и поучительное для добродетельного и возвышенного ума. И хотя фальшь этой морали бьет в глаза, ее ничем не искоренишь; она до сих пор остается в силе и не выведется в наших школах, пока свет стоит. Нет ни одной школы во всей нашей стране, где ученицы не чувствовали бы себя обязанными заканчивать сочинение моралью; и чем легкомысленней и маловерней ученица, тем длинней и набожней будет мораль.
Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать не обязан. И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава.
Пора бы, кажется, поумнеть. Но нет хуже дурака, как старый дурак. Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам»
И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава. Есть в Англии такие богачи, которым нравится в летнюю пору править почтовой каретой, запряженной четвериком, потому что это стоит им бешеных денег; а если б они получали за это жалованье, игра превратилась бы в работу и потеряла бы для них всякий интерес.
Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться. Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он делать.
А потом проповедник стал молиться. Это была очень хорошая, длинная молитва, и никто в ней не был позабыт: в ней молились и за церковь, и за детей, принадлежащих к этой церкви, и за другие церкви в городке, и за самый городок, и за родину, и за свой штат, и за всех чиновников штата, и за все Соединенные Штаты, и за все церкви Соединенных Штатов, и за конгресс, и за президента, и за всех должностных лиц; за бедных моряков, плавающих по бурному морю, за угнетенные народы, стонущие под игом европейских монархов и восточных деспотов; за тех, кому открыт свет евангельской истины, но они имеют уши и не слышат, имеют глаза и не видят; за язычников на дальних островах среди моря; а заключалась она молением, чтобы слова проповедника были услышаны и пали на добрую почву, чтобы семена, им посеянные, взошли во благовремение и дали обильный урожай. Аминь.
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги.
Клещ бросался то туда, то сюда и, как видно, взволновался и растревожился не меньше самих мальчиков. Победа.
Они всегда красавицы, богатые и ужасно всего боятся. Отбираешь у них часы, вещи, – только разговаривать надо вежливо и снимать шляпу. Вежливее разбойников вообще никого на свете нет, это ты в любой книжке прочтешь. Ну, женщины в тебя сразу влюбляются, а когда поживут в пещере недельку-другую, то перестают плакать, и вообще их оттуда уж не выживешь. Если их выгнать, они повертятся-повертятся и опять придут обратно. Во всех книгах так.
Тут в первый раз гнетущее безмолвие пещеры наложило на них свою холодную руку.
Потом потянулось тревожное ожидание, придавившее Гека словно горой.
Ревность огнем пробежала по жилам Тома. Он разозлился на самого.
Слава господу богу, отцу нашему небесному.
Дух святой снизошел на тебя! Ты видел пророческий сон, вот что.
Восхвалим господа, подателя всех благ. Пойте! И пойте от всей души!
Они прятались.
Наконец Джо отважился робко закинуть удочку насчет того, как другие смотрят на возвращение к цивилизации – не сейчас, а когда-нибудь потом…
В твоем доме пожар, своих деток спасай.
Они попробовали отделаться от своей совести, напомнив ей, что сотни раз таскали конфеты и яблоки; но она не поддавалась на такие шитые белыми нитками хитрости.
Ему хотелось бы, чтоб «она» видела, как он несется по бурным волнам навстречу опасности и смерти, не зная страха и приветствуя свою гибель мрачной улыбкой.
Тома вспыхнули. Он поднялся с земли и побрел прочь, уничтоженный, совсем упав духом.
Мальчик оставался унылым, как катафалк.
Бекки и, наконец, не выдержал. Он начал околачиваться по вечерам близ ее дома, чувствуя себя очень несчастным. Она заболела. А что, если она умрет?
Теперь индеец Джо стал для них самым страшным и интересным человеком на свете, и оба они не сводили с него зачарованных глаз.
Это показалось подозрительным, в особенности умывание, не входившее в привычки Поттера.
После этого он отправился на свое место.
Эта мысль вызвала у него самые мрачные подозрения. Через пять минут он оделся и сошел вниз, чувствуя себя разбитым и невыспавшимся. Вся семья еще сидела за столом, но завтракать уже кончили. Никто не стал его попрекать, но все избегали смотреть на него; за столом царило молчание и какая-то натянутость, от которой у преступника побежали по спине мурашки. Он сел на свое место, притворяясь веселым; однако это было все равно что везти воз в гору, никто не откликнулся, не улыбнулся, и у него тоже язык прилип к гортани и душа ушла в пятки.
Они говорили друг другу, что скорее согласились
прочем, нет, найдется кое-что и почище этого. Он сделается пиратом! Вот именно! Теперь будущее стало ему ясно.
Как хорошо, думалось ему, спокойно лежать и грезить, грезить без конца; и чтобы ветер шептался с вершинами деревьев и ласково играл с травой и цветами на могиле; не о чем больше горевать и беспокоиться; и это уже навсегда.
Он довольно долго смотрел на представление, прежде чем внести в него некоторую долю разнообразия.
Из всех скучных дней это был самый скучный.
«Черт за мертвецом, кошка за чертом, бородавка за кошкой, я не я, и бородавка не моя!» Ни одной бородавки не останется!
Ага! Ну какой же дурак сводит так бородавки! Ничего не выйдет. Надо пойти совсем одному в самую чащу леса, где есть гнилой пень, и ровно в полночь стать к нему спиной, засунуть руку в воду и сказать: Ячмень, ячмень, рассыпься, индейская еда, Сведи мне бородавки, гнилая вода…
Словом, у этого оборванца было все, что придает жизни цен.
Помереть мне на этом месте, ничуточки не болит. Пожалуйста, не надо. Я все равно пойду.
Джим был всего-навсего человек – такой соблазн оказался ему не по силам. Он поставил ведро на землю, взял белый.
Старую собаку не выучишь новым фокусам». Но ведь, господи ты боже мой, он каждый.
Убирайся вон! Я, признаться, думала, что ты сбежишь с уроков купаться. Так и быть, на этот раз я тебя прощаю. Не так ты плох, как кажешься.
Том, в школе было не очень жарко?– Нет, тетя.– А может быть, очень жарко?– Да, тетя.– Что ж, неужели тебе не захотелось выкупаться, Том?
Том успокоился, зубная боль ему надоела, и он ее отменил.
Когда Том шел после завтрака в школу, ему завидовали все встречные мальчики, потому что в верхнем ряду зубов у него теперь образовалась дыра, через которую можно было превосходно плевать новым и весьма замечательным способом.
Но нет хуже дурака, как старый дурак.
Когда пишешь роман о взрослых, то наперед известно, где надо поставить точку, – на свадьбе.
Вот и поди с ним! Неужели я так ничему и не выучусь? Мало ли он со мной выкидывает фокусов? Пора бы, кажется, поумнеть. Но нет хуже дурака, как старый дурак. Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам». Но ведь, господи ты боже мой, он каждый день что-нибудь придумает, где же тут угадать. И как будто знает, сколько времени можно меня изводить; знает, что стоит ему меня рассмешить или хоть на минуту сбить с толку, у меня уж и руки опускаются, я даже шлепнуть его не могу. Не выполняю я своего долга, что греха таить! Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его. Ничего хорошего из этого не выйдет, грех один. Он сущий чертенок, я знаю, но ведь он, бедняжка, сын моей покойной сестры, у меня как-то духу не хватает наказывать его. Потакать ему – совесть замучит, а накажешь – сердце разрывается. Недаром ведь сказано в писании: век человеческий краток и полон скорбей; и я думаю, что это правда. Нынче он отлынивает от школы; придется мне завтра наказать его – засажу за работу. Жалко заставлять мальчика работать, когда у всех детей праздник, но работать ему всего тяжелей, а мне надо исполнить свой долг перед ним, иначе я погублю ребенка. Том не пошел в школу и отлично провел время. Он еле успел вернуться домой, чтобы до ужина помочь негритенку Джиму напилить на завтра дров и наколоть щепок для растопки. Во всяком случае, он успел рассказать Джиму о своих похождениях, пока тот сделал три четверти работы. Младший (или, скорее, сводный) брат Тома, Сид, уже сделал все, что ему полагалось (он подбирал и носил щепки): это был послушный мальчик, не склонный к шалостям и проказам. Покуда Том ужинал, при всяком удобном случае.
Мать отодрала его за то, что он будто бы выпил какие-то сливки, а он их не трогал и даже в глаза не видал. Ясно, что он ей надоел и она хочет от него отделаться: ну, а если так, то ему ничего другого не остается, как уйти. Может, ей без него будет даже лучше и она никогда не пожалеет, что выгнала своего несчастного сына скитаться по свету, среди чужих людей, чтобы он там терпел мучения и умер.
Наконец Том сказал.
Старую собаку не выучишь новым фокусам.
Ячмень, ячмень, рассыпься, индейская еда, Сведи мне бородавки, гнилая вода… потом быстро отойти на одиннадцать шагов с закрытыми глазами, повернуться три раза на месте, а после того идти домой и ни с кем не разговаривать: если с кем-нибудь заговоришь, то ничего не подействует. – Да, вот это похоже на дело. Только Боб Таннер сводил не так. – Ну еще бы, конечно, не так; то-то у него и бородавок уйма, как ни у кого другого во всем городе; а если б он знал, как обращаться с гнилой водой, то ни одной не было бы. Я и сам свел пропасть бородавок таким способом, Гек. Я ведь много вожусь с лягушками, оттого у меня всегда бородавки. А то еще я свожу их гороховым стручком. – Верно, стручком тоже хорошо. Я тоже так делал. – Да ну? А как же ты сводил стручком? – Берешь стручок, лущишь зерна, потом режешь бородавку, чтоб показалась кровь, капаешь кровью на половину стручка, роешь ямку и зарываешь стручок на перекрестке в новолуние, ровно в полночь, а другую половинку надо сжечь. Понимаешь, та половинка, на которой кровь, будет все время притягивать другую, а кровь тянет к себе бородавку, оттого она и сходит очень скоро. – Да, Гек, что верно то верно; только когда зарываешь, надо еще говорить: «Стручок в яму, бородавка прочь с руки, возвращаться не моги!» – так будет крепче. Джо Гарпер тоже так делает, а он, знаешь, где только не был! Даже до самого Кунвилля доезжал. Ну, а как же это их сводят дохлой кошкой? – Как? Очень просто: берешь кошку и идешь на кладбище в полночь, после того как там похоронили какого-нибудь большого грешника; ровно в полночь явится черт, а может, два или три; ты их, конечно, не увидишь, услышишь только, – будто ветер шумит, а может, услышишь, как они разговаривают; вот когда они потащат грешника, тогда и надо бросить кошку им вслед и сказать: «Черт за мертвецом, кошка за чертом, бородавка за кошкой, я не я, и бородавка не моя!» Ни одной бородавки не останется! – Похоже на дело. Ты сам когда-нибудь пробовал, Гек? – Нет, а слыхал от старухи Гопкинс. – Ну, тогда это так и есть. Все говорят, что она ведьма…
– Здравствуй, Гекльберри! – Здравствуй и ты, коли не шутишь. – Что это у тебя? – Дохлая кошка. – Дай-ка поглядеть, Гек. Вот здорово окоченела! Где ты ее взял? – Купил у одного мальчишки. – А что дал? – Синий билетик и бычий пузырь; а пузырь я достал на бойне. – Откуда у тебя синий билетик? – Купил у Бена Роджерса за палку для обруча. – Слушай, Гек, а на что годится дохлая кошка? – На что годится? Сводить бородавки. – Ну вот еще! Я знаю средство получше. – Знаешь ты, как же! Говори, какое? – А гнилая вода. – Гнилая вода! Ни черта не стоит твоя гнилая вода. – Не стоит, по-твоему? А ты пробовал? – Нет, я не пробовал. А вот Боб Таннер пробовал. – Кто это тебе сказал? – Как кто? Он сказал Джефу Тэтчеру, а Джеф сказал Джонни Бэккеру, а Джонни сказал Джиму Холлису, а Джим сказал Бену Роджерсу, а Бен сказал одному негру, а негр сказал мне. Вот как было дело! – Так что же из этого? Все они врут. То есть все, кроме негра. Я его не знаю. Только я в жизни не видывал такого негра, чтобы не врал. Чушь! Ты лучше расскажи, как Боб Таннер это делал. – Известно как: взял да и засунул руки в гнилой пень, где набралась дождевая вода. – Днем? – А то когда же еще. – И лицом к пню? – Ну да. То есть я так думаю. – Он говорил что-нибудь? – Нет, кажется, ничего не говорил. Не знаю. – Ага! Ну какой же дурак сводит так бородавки! Ничего не выйдет. Надо пойти совсем одному в самую чащу леса, где есть гнилой пень, и ровно в полночь стать к нему спиной, засунуть руку в воду и сказать.
Потом он вошел в церковь вместе с ватагой чистеньких и шумливых мальчиков и девочек, уселся на свое место и завел ссору с тем из мальчиков, который был поближе. Вмешался важный пожилой учитель; но как только он повернулся к ним спиной, Том успел дернуть за волосы мальчишку, сидевшего перед ним, и уткнулся в книгу, когда этот мальчик оглянулся; тут же он кольнул булавкой другого мальчика, любопытствуя послушать, как тот заорет: «Ой!», и получил еще один выговор от учителя.
В дверях Том немного отстал, чтобы поговорить с одним приятелем, тоже одетым по-воскресному: – Послушай, Билли, есть у тебя желтый билетик? – Есть. – Что ты просишь за него? – А ты что дашь? – Кусок лакрицы и рыболовный крючок. – Покажи. Том показал. Приятель остался доволен, и они обменялись ценностями. После этого Том променял два белых шарика на три красных билетика и еще разные пустяки – на два синих. Он еще около четверти часа подстерегал подходивших мальчиков и покупал у них билетики разных цветов.
– Кто ты таков, что смеешь держать такую речь?
Черт за мертвецом, кошка за чертом, бородавка за кошкой, я не я, и бородавка не моя!
И это помогло бы ему понять, почему делать искусственные цветы или носить воду в решете есть работа, а сбивать кегли или восходить на Монблан – забава. Есть в Англии такие богачи, которым нравится в летнюю пору править почтовой каретой, запряженной четвериком, потому что это стоит им бешеных денег; а если б они получали за это жалованье, игра превратилась бы в работу и потеряла бы для них всякий интерес. Том раздумывал еще некоторое время над той существенной переменой, какая произошла в его обстоятельствах, а потом отправился с донесением в главный штаб…
Если бы Том был великим и мудрым мыслителем, вроде автора этой книги, он сделал бы вывод, что Работа – это то, что человек обязан делать, а Игра – то, чего он.
Хотите? У меня есть немножко. Я дам вам пожевать, только вы потом отдайте. Том согласился, и они стали жевать резинку по очереди, болтая ногами от избытка удовольствия.
Тома не было и здесь. Тогда, возвысив голос, чтобы ее было слышно.
И он так наслаждался своими горестями, что не в силах был допустить.
Через две минуты, и даже меньше, он забыл про все свои несчастья. Не потому, что эти несчастья были не так тяжелы и горьки, как несчастья взрослого человека, но потому, что новый, более сильный интерес вытеснил их и изгнал на время из его души, – совершенно так же, как взрослые забывают в волнении свое горе, начиная какое-нибудь новое дело.
Они высадились. – Ну, Гек, с того места, где ты стоишь, можно удочкой достать до входа. А попробуй-ка разыскать его. Гек обыскал все кругом, но так и не нашел.
Погоди, дай только нам добраться до места! Если мы их не найдем, я тебе отдам свой барабан, все отдам, что у меня только есть! Отдам, ей-богу! – Ну ладно, по рукам. А когда ты думаешь? – Да хоть сейчас, если хочешь. Сил у тебя хватит? – А это далеко от входа? Я уже дня три или четыре на ногах, хожу понемножку, только больше одной мили мне не пройти, куда там! – Если идти, как все ходят, то миль пять; а я знаю другую дорогу, короче, там никто не ходит. Гек, я тебя свезу в челноке. Буду сам грести и туда и обратно. Тебе даже пальцем шевельнуть не придется. – Давай сейчас и поедем! – Хорошо. Возьмем хлеба с мясом, трубки, два-три мешка, клубок бечевок для змея да немножко этих новых штучек, которые называются серными спичками. Знаешь, я не раз пожалел, что их со мной не было. Сразу же после полудня мальчики позаимствовали челнок у одного горожанина, которого не было дома.
Вежливее разбойников вообще никого на свете нет, это ты в любой книжке прочтешь.
Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться.
Другие прихожане, не чувствуя никакого интереса к проповеди, тоже нашли в жуке развлечение и начали искоса поглядывать на него. Тут в церковь забежал чей-то пудель, одурелый и разморенный от летней жары и тишины. Он соскучился в заточении и жаждал перемены. Завидев жука, он сразу ожил и завилял хвостом. Он оглядел добычу, обошел ее кругом, обнюхал издали, еще раз обошел кругом; потом осмелел, подошел поближе и обнюхал; потом оскалил зубы и попробовал схватить жука, но промахнулся; попробовал еще и еще раз; начал входить во вкус этого занятия; улегся на живот, так чтобы жук был у него между передними лапами, и продолжал игру; наконец утомился играть с жуком и стал рассеян и невнимателен. Он начал клевать носом, голова его опустилась, мордой он дотронулся до жука, и тот в него вцепился. Раздался пронзительный визг, пудель замотал головой, жук отлетел шага на два в сторону и опять шлепнулся на спину. Зрители по соседству тряслись от смеха, некоторые уткнулись в платки, женщины закрылись веерами, а Том был совершенно счастлив. У пса был глупый вид, да он, должно быть, и чувствовал себя дураком, но в душе был полон возмущения и жаждал мести. Он подошел к жуку и осторожно атаковал его снова: стал ходить вокруг и бросаться на него со всех сторон, хватал лапами землю в каком-нибудь дюйме от жука, щелкал зубами еще ближе и мотал головой так, что уши болтались. Однако немного погодя ему опять надоело играть с жуком; он погнался за мухой, но не нашел в этом ничего интересного; побежал за муравьем, держа нос у самого пола, но и это ему скоро надоело; он зевнул, вздохнул и, совсем позабыв про жука, уселся на него! Раздался дикий вопль, полный боли, и пудель стрелой помчался по проходу; отчаянно воя, он пробежал перед алтарем, перескочил с одной стороны прохода на другую, заметался перед дверями, с воем пронесся обратно по проходу и, совсем одурев от боли, с молниеносной быстротой начал носиться по своей орбите, словно.
Да так оно и было; как ни чесались у Тома руки поймать ее, они на это не поднимались: Том верил, что в один миг загубит свою душу, если выкинет такую штуку во время молитвы. Однако при последних словах проповедника его рука дрогнула и поползла вперед, и, как только сказано было «аминь», муха попалась в плен. Тетя Полли поймала его на месте преступления и заставила выпустить муху. Проповедник прочел текст из библии и пустился рассуждать скучным голосом о чем-то таком неинтересном, что многие прихожане начали клевать носом, хотя в сущности речь шла о преисподней и вечных муках, а число праведников, которым предназначено было спастись, пастор довел до такой ничтожной цифры, что и спасать-то их не стоило. Том считал страницы проповеди: выйдя из церкви, он всегда знал, сколько страниц было прочитано, зато почти никогда не знал, о чем читали. Однако на этот раз он заинтересовался проповедью, хотя и ненадолго. Проповедник нарисовал величественную и трогательную картину того, как наступит царство божие на земле, и соберутся все народы, населяющие землю, и лев возляжет рядом с ягненком, а младенец поведет их. Но вся возвышенная мораль и поучительность этого величественного зрелища пропали для Тома даром: он думал только о том, какая это будет выигрышная роль для главного действующего лица, да еще на глазах у всех народов; и ему самому захотелось быть этим младенцем, конечно, при условии, что лев будет ручной. После этого его мучения возобновились, потому что дальше пошли всякие сухие рассуждения. Но вдруг он вспомнил, какое у него имеется сокровище, и извлек его на свет. Это был большой черный жук со страшными челюстями – «щипач», как называл его Том. Он сидел в коробочке из-под пистонов. Первым делом жук вцепился ему в палец. Само собой, Том отдернул палец, жук полетел в проход между скамейками и шлепнулся на спину, а палец Том засунул в рот. Жук лежал, беспомощно шевеля лапками, не в силах перевернуться.
Это была очень хорошая, длинная молитва, и никто в ней не был позабыт: в ней молились и за церковь, и за детей, принадлежащих к этой церкви, и за другие церкви в городке.
Аминь. Зашелестели юбки, и поднявшиеся со своих мест прихожане снова уселись. Мальчик, о котором повествует эта книга, нисколько не радовался молитве: он едва ее вытерпел, и то через силу. Во все время молитвы он вертелся на месте; не вникая в суть, он подсчитывал, за что уже молились, – слушать он не слушал, но самая суть давно была ему наизусть известна, известно было также, что после чего будет сказано. И когда пастор вставлял от себя что-нибудь новенькое, Том ловил ухом непривычные слова, и вся его натура возмущалась: он считал такие прибавления нечестными и жульническими. В середине молитвы на спинку скамьи перед Томом уселась муха и долго не давала ему покоя – она то потирала сложенные вместе лапки, то охватывала ими голову и с такой силой чесала ее, что голова чуть не отрывалась от туловища, а тоненькая, как ниточка, шея была вся на виду; то поглаживала крылья задними лапками и одергивала их, как будто это были фалды фрака; и вообще занималась своим туалетом так невозмутимо, словно знала, что находится.
На церковных собраниях его всегда просили почитать стихи, и как только он умолкал, все дамы поднимали кверху руки и, словно обессилев, роняли их на колени, закатывали глаза и трясли головами, будто говоря: «Словами этого никак не выразишь, это слишком хорошо, слишком хорошо для нашей грешной земли». После того как пропели гимн, его преподобие мистер Спрэг повернулся к доске объявлений и стал читать извещения о собраниях, сходках и тому подобном, пока всем не начало казаться, что он так и будет читать до второго пришествия, – странный обычай, которого до сих пор придерживаются в Америке, даже в больших городах, невзирая на множество газет. Нередко бывает, что чем меньше оправданий.
Тогда как братья во Христе бредут в крови по пояс!
Не договорив, она нагнулась и стала тыкать щеткой под кровать, переводя дыхание после каждого тычка. Она не извлекла оттуда ничего, кроме кошки.
Она собирала все шарлатанские журналы и патентованные средства и, выражаясь образно, со смертью в руках шествовала на бледном коне, и ад следовал за нею.
После этого, знаешь, ты уже не должна никого любить, кроме меня, и замуж тоже не должна выходить ни за кого, кроме меня. Теперь это уж навсегда, на веки вечные. Хорошо?
Послушайте, Бекки, вы были когда-нибудь помолвлены? – А что это значит? – Ну как же, помолвлены, чтобы выйти замуж. – Нет, никогда. – А вам хотелось бы? – Пожалуй. Я, право, не знаю. А на что это похоже? – На что похоже? Да ни на что не похоже. Вы просто говорите мальчику, что никогда, никогда ни за кого другого не выйдете, потом целуетесь, вот и все. Это кто угодно сумеет.
В жизни каждого настоящего мальчишки наступает время, когда его обуревает неистовое желание найти зарытый клад.
О, дайте мне свободу или смерть!…
– Том Сойер, Черный Мститель Испанских Морей. Назовите ваши имена. – Гек Финн, Кровавая Рука, и Джо Гарпер, Гроза Океанов. – Том вычитал эти пышные прозвища из своих любимых книжек. – Хорошо. Скажите пароль! Во мраке ночи два хриплых голоса шепотом произнесли одно и то же страшное слово: – Кровь!
Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам».
Я не все, мне этого не стерпеть. Просто как веревками связан. И еда уж очень легко достается – этак и есть совсем неинтересно. Рыбу ловить – спрашивайся, купаться – спрашивайся, куда ни понадобится – везде спрашивайся, черт их дери! А уж ругаться ни-ни, так что даже и разговаривать неохота – приходится лазить на чердак, там отводить душу, а то просто хоть помирай. Курить вдова не позволяет, орать не позволяет, зевать тоже, ни тебе потянуться, ни тебе почесаться, особенно при гостях (тут он выругался с особенным чувством и досадой)… и все время молится, прах ее побери!
Говорите же, мой мальчик, не стесняйтесь. Истина всегда почтенна.
Когда-нибудь она об этом пожалеет, да, может, уж поздно будет. Ах, если б можно было умереть – не навсегда, а на время!
Пора бы, кажется, поумнеть. Но нет хуже дурака, как старый дурак.
Старую собаку не выучишь новым фокусам.
Сам того не подозревая, он открыл великий закон, управляющий человеческими действиями, а именно: для того чтобы мальчику или взрослому захотелось чего-нибудь, нужно только одно – чтобы этого было нелегко добиться. Если бы Том.
Тишина, торжественное безмолвие лесов и чувство одиночества начали сказываться на настроении мальчиков.
Но в эту мрачную и безнадежную минуту его вдруг осенило вдохновение. Не более и не менее как настоящее ослепительное вдохновение!
Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам»
Кардифская гора, которую видно было отовсюду, зазеленела вся сплошь и казалась издали чудесной, заманчивой страной, полной мира и покоя.
Как и многие простодушные люди, она считала себя большим дипломатом, способным на самые тонкие и таинственные уловки, и полагала, что все ее невинные хитрости – чудо изворотливости и лукавства. Она спросила.
– Она бы ничего не заметила, если бы не Сид. Вот черт! То она зашивает белой ниткой, то черной. Хоть бы одно что-нибудь, а то никак не уследишь. Ну и отлуплю же я Сида. Будет помнить!
– Говорил же он, что «под крестом». А это всего ближе к кресту. Под самым камнем быть не может, потому что он сидит глубоко в земле.
Одного только не хватало мистеру Уолтерсу для полного счастья: возможности вручить наградную библию и похвастаться чудом учености. У некоторых школьников имелись желтые билетики, но ни у кого не было столько, сколько надо, – он уже опросил всех первых учеников. Он бы отдал все на свете за то, чтобы к немецкому мальчику вернулись умственные способности. И в ту самую минуту, когда всякая надежда покинула его, вперед выступил Том Сойер с девятью желтыми билетиками, девятью красными и десятью синими и потребовал себе библию. Это был гром среди ясного неба. Мистер Уолтерс никак не ожидал, что Том может потребовать библию, – по крайней мере в течение ближайших десяти лет. Но делать было нечего – налицо были подписанные счета, и по ним надо было платить. Тома пригласили на возвышение, где сидел судья и другие избранные, и великая новость была провозглашена с кафедры. Это было самое поразительное событие за последние десять лет, и впечатление оказалось настолько потрясающим, что новый герой сразу вознесся до уровня судьи, и вся школа созерцала теперь два чуда вместо одного. Всех мальчиков терзала зависть, а больше других страдали от жесточайших угрызений именно те, кто слишком поздно понял, что они сами помогли возвышению ненавистного выскочки, променяв ему билетики на те богатства, которые он нажил, уступая другим свое право белить забор. Они сами себя презирали за то, что дались в обман хитрому проныре и попались на удочку.
Не выполняю я своего долга, что греха таить! Ведь сказано в писании: кто щадит младенца, тот губит его. Ничего хорошего из этого не выйдет, грех один. Он сущий чертенок, я знаю, но ведь он, бедняжка, сын моей покойной сестры.
– Духом; блаженны нищие духом, ибо их… ибо они…
Он бродил далеко от тех улиц, где обычно играли мальчики, выискивая безлюдные закоулки, которые соответствовали бы его настроению. Плот на реке показался ему подходящим местом, и он уселся на самом краю, созерцая мрачную пелену реки и желая только одного: утонуть сразу и без мучений, не соблюдая тягостного порядка, заведенного природой. Тут он вспомнил про цветок, извлек его из кармана, помятый и увядший, и это еще усилило его скорбное блаженство. Он стал думать о том, пожалела ли бы она его, если б знала. Может, заплакала бы, захотела бы обнять и утешить. А может, отвернулась бы равнодушно, как и весь холодный свет. Эта картина так растрогала его и довела его муки до такого приятно-расслабленного состояния, что он мысленно повертывал ее и так и сяк, рассматривая в разном освещении, пока ему не надоело. Наконец он поднялся на ноги со вздохом и скрылся в темноте.
Том подумал, что жить на свете не так уж плохо. Сам того не подозревая, он открыл великий.
Том не пошел в школу и отлично.
Как и многие простодушные люди, она считала себя большим дипломатом, способным на самые тонкие и таинственные уловки, и полагала, что все ее невинные хитрости – чудо изворотливости и лукавства.
Он думал, что любит её без памяти, думал, что будет обожать её вечно, а оказалось, что это всего-навсего мимолётное увлечение. Он несколько месяцев добивался взаимности, она всего неделю тому назад призналась ему в любви; только семь коротких дней он был счастлив и горд, как никто на свете, — и вот в одно мгновение она исчезла из его сердца, как малознакомая гостья, которая побыла недолго и ушла.
Когда пишешь роман о взрослых, точно знаешь, где остановиться, — на свадьбе; но когда пишешь о детях, приходится ставить последнюю точку там, где тебе удобнее.
Только то и приятно, что трудно достать.
Проснувшись утром в понедельник, Том почувствовал себя очень несчастным. Он всегда чувствовал себя несчастным в понедельник утром, так как этим днём начиналась новая неделя долгих терзаний в школе. Ему даже хотелось тогда, чтобы в жизни совсем не было воскресений, так как после краткой свободы возвращение в темницу ещё тяжелее.
— Слушай, а женщин мы тоже будем убивать?
— Ну, Бен Роджерс, если бы я был такой неуч, я бы больше молчал. Убивать женщин! С какой стати, если в книжках ничего подобного нет? Приводишь их в пещеру и обращаешься с ними как можно вежливее, а там они в тебя мало-помалу влюбляются, и уж сами больше не хотят домой.
Всякий предмет, доставшийся нам ценой благородного, честного труда, кажется нам слаще и милее.
У девчонок всё можно узнать по лицу — выдержки у них никакой.
После этого он открыл одну новую истину: если хочешь, чтобы человек что-нибудь сделал, пусть даст зарок, что не станет делать этого во веки веков.
И он так наслаждался своими горестями, что не в силах был допустить, чтобы какая-нибудь земная радость или раздражающее веселье вторглись в его душу; он оберегал свою скорбь, как святыню.
Нет хуже дурака, чем старый дурак. Недаром говорится: «Старую собаку не выучишь новым фокусам».
И они пошли наудачу, бесцельно… просто затем, чтобы идти, не сидеть на месте, — ведь больше они ничего не могли сделать. Вскоре надежда как будто опять воскресла в их сердцах — не потому, что для этого была какая-нибудь причина, а потому, что таково уж свойство надежды: она возрождается снова и снова, пока человек ещё молод и не привык терпеть неудачи.
— Так в чём же рыцарское счастье, сэр Ланселот?
— Видишь горизонт? Идёшь к нему, он близок. Идёшь ещё — он всё далёк. Твори добро и верь, что ты достигнешь горизонта.
Жизнь быстротечна… Позор и слава — вечны. Помните это, кто придёт после нас.
Ревность — вот что делает равными королей и нищих.
Видно, нет на свете хуже дурака, чем старый дурень!
А ты хочешь по-своему, не так, как в книжках? Так мы совсем запутаемся.
Человеку в моем положении первое утешение — видеть лица друзей.
Только вот что я хочу сказать вам, ребятки. Если не хотите угодить за решётку, не пейте вы этого проклятого вина.
Пусть это яблоко покажется тебе в два раза вкуснее, ведь оно досталось тебе путем честного труда.
Вот. Маленькие ручонки, слабые, но все-таки они здорово помогли Меффу и сделали бы еще больше, если бы могли.
Везучий ты, Гек, не нужна тебе ни школа, ни церковь и нет никого над тобой.
— Док, зачем тебе понадобился этот мерзкий старикашка, он и при жизни-то был не приведи Господи?
— Понимаешь, приятель, чтобы лечить людей, надо узнать, как они устроены внутри. Ты бы, наверняка, не согласился бы, если бы тебе раскроили живот, чтобы посмотреть как устроены твои внутренности?
— Еще бы.
— Ну а мертвому человеку не больно, Мефф.
Когда нам везёт — нас все любят, без всяких усилий с нашей стороны; но вот наступают тяжелые дни — и друзья, как правило, отворачиваются от нас.
Он знал, как заставить его разговориться: надо сделать вид, будто оспариваешь его взгляды, — метод, действующмй, кстати, на многих людей.
Вы немножко расстроены, и это вполне естественно, но раз нельзя помочь беде, надо выбросить из головы все мысли о ней: ухватите их за уши, за ноги, за что угодно, и выволоките из головы, — это самое правильное, что человек может сделать. Раздумывать над своими горестями — штука по меньшей мере опасная, даже смертельная. Надо чем-нибудь отвлечься — это необходимо.
Да ведь работа — это жизнь! Не важно, какая — это не имеет значения. Для человека, изголодавшегося по ней, — это счастье.
Но прочь печаль — для нее сейчас не время: веселиться так веселиться, плясать так плясать — вот мой девиз, а есть ли основание для веселья и для плясок, нет ли — не важно. Чем чаще будешь себя пересиливать, тем бодрее будешь себя чувствовать.
— Неужели вы не знали, что раненого оленя обычно добивают его же друзья и товарищи?
Холодея от зловещего предчувствия, Трейси подумал: «Значит, в оленьей республике, как и в человечьей, где все равны и свободны, неудача считается преступлением и счастливцы приканчивают неудачников».
Немало найдется читателей, которые рады были бы залпом проглотить какую-нибудь повесть, но не смогли этого сделать по причине длиннейших описаний погоды. Да и автору ничто так не мешает, как необходимость через каждые несколько страниц отходить от сюжета, изощряясь в описаниях погоды.
Люди стремятся к чему-то, борются — конец один: метил попасть во дворец, а утонул в сточной канаве.
Когда человек теряет работу и уже не может себя прокормить, люди начинают иначе на него смотреть и по-иному к нему относиться.
Мой литературный опыт подсказывает мне, — заметил он, — что самое трудное — это скрыть свои намерения, когда ты действительно стараешься их скрыть. Если же ты берешься за перо с чистой совестью, не намереваясь ничего скрывать, то скорей всего напишешь такую книгу, что самый великий мудрец ее не поймет. Полистай книги — сам в этом убедишься.
Ну вот, дом этот представляет собой своего рода республику, где все свободны и равны, если люди вообще могут быть свободны и равны где-либо на земле; значит, я попал именно в такое место, которое стремился найти, здесь я — такой же человек, как и все остальные, большего равенства быть не может. И однако, стоило мне переступить порог этого дома, как я столкнулся с неравенством. За этим самым столом сидят люди, на которых, по той или иной причине, глядят с почтением, и рядом — этот несчастный, на которого смотрят свысока, к которому относятся с пренебрежением, даже оскорбляют и унижают его, хотя он не совершил никакого преступления и повинен лишь в самом обычном грехе — бедности.
Похоже, что в республике, где все свободны и равны, богатство и положение равноценны титулу.
Печать, внушая любовь и благоговейную почтительность по отношению к трону, должна приковывать к нему взоры публики, как к святыне, и старательно отвращать взоры публики от того обстоятельства, что ни один трон не был воздвигнут в результате свободного волеизъявления большинства народа; а раз так, то нет такого трона, который имел бы право на существование, и нет иного символа для него, кроме флага с черепом и скрещенными костями, — герба, заимствованного у представителей родственной профессии, которые отличаются от королей только обличием, то есть по сути дела не более, чем розничная торговля отличается от оптовой.
Веками любое проявление так называемой «неуважительности» с их стороны считалось грехом и преступлением. Но стоит человеку осознать, что только он сам способен решать, что достойно уважения и преклонения, а что нет, и весь этот обман, все надувательство становятся очевидными. И почему я не подумал об этом раньше? А ведь это верно, абсолютно верно! Какое право имеет Гете, какое право имеет Арнольд, какое право имеет любой словарь устанавливать для меня, что значит «непочтительность»? Их идеалы не имеют ко мне ни малейшего отношения. Если я почитаю свои идеалы, значит я выполняю свой долг; и я не совершаю никакого святотатства, если смеюсь над их идеалами. Я могу издеваться над идеалами других сколько мне заблагорассудится. Это — мое право и моя привилегия. И ни один человек не имеет права отрицать это.
Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что заблуждался относительно Евы: лучше жить за пределами Рая с ней, чем без нее в Раю.
Это было противно моим правилам, но я убедился, что правила сохраняют свою силу лишь до тех пор, пока ты сыт.
Самое лучшее — все проверять экспериментальным путем: тогда действительно можно приобрести знания, в то время как строя догадки и делая умозаключения, никогда не станешь по настоящему образованным человеком.
Но если один из нас должен уйти первым, пусть это буду я, и об этом тоже моя мольба, — ибо он силен, а я слаба, и я не так необходима ему, как он мне; жизнь без него — для меня не жизнь, как же я буду ее влачить?
Сердце, способное любить, — это богатство, подлинное богатство; рассудок же без сердца — нищ.
Главное — верить. Если веришь, то всё обязательно будет хорошо — даже лучше, чем ты сам можешь устроить.
Слава, конечно, штука важная и ценная, но для настоящего удовольствия тайна всё-таки лучше.
Зима — хорошая штука, когда это настоящая зима — со льдом на реках, градом, мокрым снегом, трескучими морозами, вьюгами и всем прочим, а вот весна никуда не годится — сплошные дожди, грязь, слякоть, одно слово — тоска, и уж скорей бы она кончилась.
Ведь когда они начинают, то не думают: «А давайте-ка устроим революцию!» И только когда всё закончится, понимают, что это, оказывается, была революция. Наши ребята сначала хотели справедливых налогов, только и всего. А когда закончили, огляделись — оказалось, что свергли короля.
— С революцией всегда так: когда она начинается, ни у кого и в мыслях нет ее устраивать. А еще одна штука — что король всегда остается.
— Каждый раз?
— Конечно. Это и есть революция — свергаешь старого, а на его место ставишь нового.
Дурачок, зачем сыщику здравый смысл? Он тут вовсе не нужен, а нужна гениальность, проницательность и чудесные озарения! Сыщик, у которого есть здравый смысл, никогда себе славы не наживёт, а то и вовсе без куска хлеба останется.
Наберите команду плыть в рай и попробуйте сделать стоянку в аду на какие-нибудь два с половиной часа, просто чтобы взять угля, и, будь я проклят, если какой-нибудь сукин сын не останется на берегу.
Ничто не поражает так, как чудо, — разве только наивность, с которой его принимают на веру.
Единственное отчётливо выраженное различие между средним цивилизованным человеком и дикарём в том, что первый предпочитает позолоту, а второй — раскраску.
Когда читаешь Библию, больше удивляешься неосведомлённости Бога, чем его всеведению.
Если Бог таков, как полагают, он должен быть несчастнее всех во вселенной. Он наблюдает ежечасно миллиарды созданных им существ, испытывающих неисчислимые страдания. Он знает также о страданиях, какие им ещё предстоит перенести. Можно о нём сказать: «Несчастен, как Бог»
Американцы и англичане — чужие друг другу, хотя и в меньшей степени, чем другие народы. Мужчины и женщины, даже муж и жена, — тоже чужие друг другу. У каждого есть своё, скрытое от другого и недоступное его пониманию. Это как пограничная линия.
Чем меньше человек знает, тем больше он шумит и тем больше получает жалованья.
Я четырнадцать лет работаю редактором и первый раз слышу, что человек должен что-то знать для того, чтобы редактировать газету.
Давайте жить так, чтобы даже гробовщик пожалел о нас, когда мы умрём!
Если нас не уважают, мы жестоко оскорблены; а ведь в глубине души никто по-настоящему себя не уважает.
Воспитание — это всё. Персик был когда-то горьким миндалём, а цветная капуста — это обычная капуста, получившая высшее образование.
Два раза в жизни человек не должен задумываться: когда у него есть на это время и когда у него нет на это времени.
Так странно мы созданы: счастливые воспоминания исчезают без следа; остаются лишь те, что разрывают нам сердце.
О, как мы были глупы! Но ведь мы были молоды, а молодость на всё надеется и во всё верит.
Так бывает всегда: можно прожить полжизни и не знать, на что ты способен, — а ведь способность-то всегда при тебе и ждёт только случая, чтобы проявиться.
Вот какова сила музыки, самой могущественной из волшебниц: стоит ей взмахнуть своим жезлом и произнести магическое слово — и действительность исчезает, а призраки, рожденные вашим воображением, одеваются живой плотью.
Как хорошо и полезно немного посмеяться! Это оздоровляет нас, сохраняет в нас человечность и не дает закиснуть.
Мы сошлись с врагом вплотную и дрались, как дикие звери, потому что англичане не сдавались; чтобы убедить англичанина сдаться, надо было его убить, да и то он еще сомневался. Так по крайней мере многие считали в те времена.
Заботиться о чистоте своей совести никогда не лишне.
Одобрение было вполне заслуженное: когда мы проявляем великодушие и щедрость, нам всегда хочется, чтобы наш поступок был замечен.
Когда вовлекаешь и втягиваешь человека в разговор чуть не насильно, то несправедливо и невежливо называть это болтовней.
Когда народ полюбит нечто великое и благородное, он ищет ему воплощение, он хочет видеть его воочию. Вот, например, Свобода: народу мало смутной и отвлеченной идеи, — он создает прекрасную статую, и любимая идея становится для него видимой, он может любоваться ею, он может ей поклоняться.
Немало есть способов преуспеть в жизни, но любой из них только тогда чего-нибудь стоит, когда вы приложите труд.
Так бывает часто: стоит подумать или заговорить о ком-нибудь, и он уж тут как тут, — а вы и не подозревали, что он так близко. Похоже, что именно его приближение заставляет вас подумать о нем, а вовсе не случайность, как полагают.
Это длилось только миг, — но как заметен бывает миг, когда он останавливает биение двадцати тысяч сердец!
Но замечено, что Бог в своем милосердии посыплет удачу тем, кто обижен умом, — словно в возмещение; более одаренным людям приходится трудами и талантами добиваться того, что глупцам достаётся случайно.
Мы не привыкли считаться с бесформенной, загадочной и косной массой, которую зовем «народом», придавая этому слову оттенок презрения. Это странно, потому что в душе мы отлично знаем: прочна лишь та власть, которую поддерживает народ; стоит убрать эту опору — ничто в мире не спасет трон от падения.
Страдающая женщина нуждается в сочувствии и попечении своих сестёр, в тех нежных заботах, которые могут проявить лишь они одни.
Заметьте также, до чего сурова и несправедлива бывает к нам судьба: ей было угодно, чтобы те из нас, кого больше всего притягивало зрелище крови и убийства, прожили свою жизнь мирно; а той, которая испытывала при одном виде крови врожденный глубокий ужас, суждено было ежедневно видеть её на поле боя.
Таков был этот человек — великий грешник, но полный суеверного благоговения перед святынями.
Я считаю, что бессмысленно составлять о чем-нибудь мнение, когда не имеешь никаких фактов. Можно смастерить человека без костей и даже красивого на вид, но, раз держаться ему не на чем, он будет валиться на бок; так и с мнениями: для них тоже нужен костяк, — иначе говоря, факты.
Но все мы таковы: когда мы что-нибудь знаем, мы презираем всех, кто почему-либо этого не знает.
Жестокое надо иметь сердце, чтобы жалеть человеческое дитя и не пожалеть дитя дьявола, ведь оно в тысячу раз больше нуждается в жалости!
Осмотрительность не имеет ничего общего с умом. Ум тут даже мешает, тут надо чувствовать, а не рассуждать. Чем человек осмотрительнее, тем меньше у него мозгов. Это качество целиком относится к области чувства.
Это уж всегда так бывает, что соперники становятся братьями, когда один счастливец одерживает победу над всеми.
Удивительный это был документ! Удивительно ярко отразилась в нем гнусность, на которую способен человек — единственное существо, похваляющееся тем, что создано по образу и подобию Божью!
Карлейль сказал : «Ложь недолговечна». Это доказывает, что он не умел лгать.
Это все мусор, дрянь; и дрянь те люди, которые своим друзьям сыплют грязь на голову и поднимают их на смех.
Будь у меня собака, такая назойливая, как совесть, я бы её отравил. Места она занимает больше, чем все прочие внутренности, а толку от неё никакого.
— Гек, ведь эти наши короли — сущие мошенники! Вот они что такое — сущие мошенники!
— Ну, а я что тебе говорю: почти что все короли мошенники, дело известное.
Какой же толк стараться делать всё как полагается, когда от этого тебе одно только беспокойство; а когда поступаешь как не надо, то беспокойства никакого, а награда все равно одна и та же. Я стал в тупик и ответа не нашел. Ну, думаю, и голову больше ломать не стану, а буду всегда действовать, как покажется сподручней.
Только молитва не шла у меня с языка. Да и как же иначе? Нечего было и стараться скрыть это от Бога. И от себя самого тоже. Я-то знал, почему у меня язык не поворачивается молиться. Потому что я кривил душой, не по-честному поступал — вот почему. Притворялся, будто хочу исправиться, а в самом главном грехе не покаялся. Вслух говорил, будто я хочу поступить как надо, по совести, будто хочу пойти и написать хозяйке этого негра, где он находится, а в глубине души знал, что все вру, и Бог это тоже знает. Нельзя врать, когда молишься, — это я понял.
Нет лучше способа провести время, когда соскучишься: уснешь, а там, глядишь, куда и скука девалась.
Потом она стала проповедовать насчет преисподней, а я возьми да и скажи, что хорошо бы туда попасть.
Почему ваши судьи не вешают убийц? Потому что боятся, как бы приятели осужденного не пустили им пулю в спину, — да так оно и бывает. Вот почему они всегда оправдывают убийцу.
Самое жалкое, что есть на свете, — это толпа; вот и армия — толпа: идут в бой не оттого, что в них вспыхнула храбрость, — им придаёт храбрости сознание, что их много и что ими командуют. Но толпа без человека во главе ничего не стоит.
Отчего же и не сказать ей этого, ничего плохого тут нет. Такие пустяки сделать нетрудно, и хлопот никаких; а ведь пустяки-то и помогают в жизни больше всего.
Ну, думаю, была не была: возьму да и скажу на этот раз правду, хотя это всё равно что сесть на бочонок с порохом и взорвать его из любопытства — куда полетишь?
Лица, которые попытаются найти в этом повествовании мотив, будут отданы под суд; лица, которые попытаются найти в нем мораль, будут сосланы; лица, которые попытаются найти в нем сюжет, будут расстреляны.
Спрашивается, почему этого негра не продадут с аукциона?
Она красивая девушка, хороших правил и примерного поведения: никто не видел ее пьяной больше четырех раз в неделю.
Кого любят, того не обманывают.
Для человека мало быть сытым; надо, чтоб у него были разум и сердце. Постараюсь это хорошенько запомнить, чтобы нынешний урок не пропал даром ни для меня, ни для моего народа. Только ученье облагораживает человека и делает его добрым и милосердным.
Власть, которая может заставить человека забыть и предать друга детства, будет естественно всесильна над людьми, у которых на первом плане стоит вопрос о хлебе насущном – вопрос жизни и смерти, и для которых во всем этом не играют никакой роли ни дружба, ни любовь, ни чувство чести.
Та же самая участь – участь забвения – постигла и его бедную мать и сестер. Вначале он сильно по ним тосковал и жаждал их видеть, но потом одна мысль о том, что в один прекрасный день они могут явиться к нему в своих грязных лохмотьях, выдать его своими поцелуями и столкнуть с высоты в прежнюю грязь и горькую нищету, – одна эта мысль приводила его в трепет. Кончилось тем, что и это воспоминание перестало смущать его душу.
Сытый желудок немногого стоит, когда голодают сердце и ум.
Свет плохо устроен: королям следовало бы время от времени на себе испытывать свои законы и учиться милосердию.
Я стал рыцарем царства Снов и Теней!
Умный человек не тратит даром такой полезной вещи, как ложь!

Leave your vote

1 Голос
Upvote Downvote
Цитатница - статусы,фразы,цитаты
0 0 голоса
Ставь оценку!
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Add to Collection

No Collections

Here you'll find all collections you've created before.

0
Как цитаты? Комментируй!x