Лучшие цитаты Александра Дюма (500 цитат)

Александр Дюма — великий французский писатель, чьи произведения наполнены приключениями, страстью и непревзойденным мастерством слова. Погрузитесь в мир его произведений и окунитесь в захватывающие истории, которые навсегда останутся в вашем сердце. Лучшие цитаты Александра Дюма собраны в данной подборке.

Мало одной вероятности, нужна уверенность, когда идешь биться насмерть с другом.
Бог ждет только одной молитвы, одного слова, одной слезы, чтобы простить…
Ты умираешь, в отчаянии отрицая бога, а я стою перед тобой, богатый, счастливый, в расцвете сил, и возношу молитвы к тому богу, в которого ты пытаешься не верить и все же веришь в глубине души.
Если бы тебя можно было спасти, я увидел бы в этом последний знак милосердия господня, и я бы попытался, клянусь тебе могилой моего отца, вернуть тебя к жизни и раскаянию.
Кадрусс приподнялся на колени, вытянул руки, отшатнулся, потом сложил ладони и последним усилием воздел их к небу.
– О боже мой, боже мой, – сказал он, – прости, что я отрицал тебя; ты существуешь, ты поистине отец небесный и судья земной! Господи боже мой, я долго не верил в тебя! Господи, прими душу мою!
Только несчастье раскрывает тайные богатства человеческого ума; для того чтобы порох дал взрыв, его надо сжать.
Выучиться не значит знать; есть знающие и есть ученые, одних создает память, других — философия.
Когда что-нибудь выше моего понимания, я имею обыкновение не останавливаться на этом предмете и перехожу к другому.
Я провел часть жизни на Востоке, баронесса, а восточные народы ценят только две вещи на свете: благородство лошадей и женскую красоту.
Человек достигнет совершенства лишь тогда, когда сможет, подобно божеству, создавать и уничтожать по своему желанию; уничтожать он уже научился — значит, половина пути уже пройдена.
… Он превосходно умеет отвлекать людей от их мыслей, потому что никогда ни о чем не спрашивает; а, по-моему, люди, которые никогда ни о чем не спрашивают, самые лучшие утешители.
… саван — скорбную одежду усопших, которая, что бы ни говорили о всеобщем равенстве перед смертью, служит последним напоминанием о роскоши, любимой ими при жизни.

Раньше чем испугаться, человек видит ясно; от испуга у него в глазах двоится, а после испуга мутится.
Верить и надеяться привилегия молодости, но старость яснее видит смерть.
Намерение равноценно поступку. Ты хотел спасти нас, в глазах Господа это все равно как если бы тебе это удалось.
Довольно редко случается, что в нужную минуту у Бога под рукой оказывается великий человек для свершения великого деяния; вот почему, когда случается такое провиденциальное совпадение, история тотчас отмечает имя этого избранника, чтобы им могли восхищаться потомки.
Но когда сам дьявол вмешивается в людские дела, стремясь погубить какого-нибудь человека или целое государство, очень редко бывает, чтобы ему немедленно не подвернулся подлец, которому достаточно шепнуть на ухо одно слово — как он сразу же примется за работу.
Мне этого мало, говоришь ты, когда на самом деле у тебя было больше, чем когда-либо раньше.
Фернан остался холоден; он не старался отереть слезы, бежавшие по щекам Мерседес, а между тем за каждую ее слезу он отдал бы стакан своей крови. Но эти слезы лились из-за другого!
— Я-то думал, что ты каталанец; а мне рассказывали, что каталанцы не из тех людей, у которых можно отбивать возлюбленных; при этом даже прибавляли, что Фернан особенно страшен в своей мести.
Фернан презрительно улыбнулся.
— Влюбленный никогда не страшен, — сказал он.
Я вижу, вы все тот же, господин убийца.
— Разве вы уже отбыли свой срок, что опять стараетесь туда попасть?
— Нет, господин аббат, меня освободил один человек.
— Этот человек оказал обществу большую услугу.
Человек в нужде просит милостыню, крадет булку с прилавка, но не является в пустой дом взламывать секретер.
Бог дает мне силу укротить такого кровожадного зверя, как ты. Я действую во имя его, помни это, негодяй. И если я щажу тебя в эту минуту, то только для того, чтобы содействовать промыслу божию.
– Что вы со мной сделаете?
– Об этом тебя надо спросить. Я пытался сделать из тебя счастливого человека, а ты стал убийцей!
– Я буду считать, что господь простил тебя, и я тоже тебя прощу.
– Вы меня до смерти пугаете!
– Вы знали, что он меня убьет, как только я выйду отсюда, и вы меня не предупредили?
– Нет, потому что в руке Бенедетто я видел божье правосудие, и я считал кощунством противиться воле провидения.
– Божье правосудие! Не говорите мне о нем, господин аббат. Вы лучше всех знаете, что, если бы оно существовало, некоторые люди были бы наказаны.
– Терпение, – сказал аббат голосом, от которого умирающий затрепетал, – терпение!
Господь милостив ко всем, он был милостив и к тебе. Он раньше всего отец, а затем уже судия.
Вот что сделал для тебя бог, которого ты отвергаешь в твой смертный час: он дал тебе здоровье, силы, обеспеченный труд, даже друзей – словом, такую жизнь, которая удовлетворила бы всякого человека со спокойной совестью и естественными желаниями. Что сделал ты, вместо того чтобы воспользоваться этими дарами, которые бог столь редко посылает с такой щедростью? Ты погряз в лености и пьянстве и, пьяный, предал одного из своих лучших друзей.
– Странный вы священник! – прошептал Кадрусс. – Вместо того чтобы утешать умирающих, вы лишаете их последней надежды!
Когда ты предал своего друга, бог, еще не карая, предостерег тебя: ты впал в нищету, ты познал голод. Половину той жизни, которую ты мог посвятить приобретению земных благ, ты предавался зависти. Уже тогда ты думал о преступлении, оправдывал себя в собственных глазах нуждою. Господь явил тебе чудо, из моих рук даровал тебе в твоей нищете богатство, несметное для такого бедняка, как ты. Но это богатство, нежданное, негаданное, неслыханное, кажется тебе уже недостаточным, как только оно у тебя в руках; тебе хочется удвоить его. Каким же способом? Убийством. Ты удвоил его, и господь отнял его у тебя и поставил тебя перед судом людей.
С каторги можно уйти, а из могилы нельзя.
У тебя есть и деньги, и покой, ты можешь снова зажить человеческой жизнью, – ты, который был обречен на жизнь каторжника.
Мне этого мало, говоришь ты, когда на самом деле у тебя было больше, чем когда-либо раньше.
Попрошу вас без угроз, господин Фернан де Мондего виконт де Морсер, я не терплю их ни от врагов, ни тем более от друзей.
Я знаю, что дуэль между нами будет серьезным делом, потому что вы храбры, и я… не менее. Поэтому я не желаю убивать вас или быть убитым вами без достаточных оснований.
Если бы мы оставались друзьями, я бы сказал вам: терпение, друг; вы стали моим врагом, и я говорю вам: а мне что за дело, милостивый государь?
… несостоявшийся брак всегда бросает бо́льшую тень на невесту, чем на жениха.
Андреа вздрогнул; его всегда бросало в дрожь от мыслей Кадрусса.
Планы Кадрусса приводили Андреа в еще больший ужас, чем его мысли: мысли были только зародышами, а план уже грозил осуществлением.
Да, я думал, ты будешь с меня деньги тянуть.
– Я надеюсь, ты мне сделаешь хороший свадебный подарок в тот день, когда женишься на дочери моего друга Данглара?
– Я уже говорил, что это просто твоя фантазия.
– Сколько за ней приданого?
– Да я же тебе говорю…
– Миллион?
Андреа пожал плечами.
– Будем считать, миллион, – сказал Кадрусс, – но сколько бы у тебя ни было, я желаю тебе еще больше.
У врача есть священный долг, и во имя его он восходит к источникам жизни и спускается в таинственный мрак смерти. Когда преступление совершено и бог в ужасе отвращает свой взор от преступника, долг врача сказать: это он!
— Пощадите, д′Авриньи!
— Никакой пощады, сударь.
— Пощадите мою дочь! — прошептал Вильфор.
<…>
— Пощадите Валентину! Нет, это невозможно. Я скорее обвинил бы самого себя! Валентина, золотое сердце, сама невинность!
… есть обстоятельства, в которых я отказываюсь считаться с глупыми условностями.
… вот вам яд, от которого нет противоядия, быстрый, как мысль, мгновенный, как молния, разящий, как гром; дайте ей этого яду, поручив душу её милости божьей, и таким образом спасите свою честь и свою жизнь, ибо она покушается на вас.
Доктор, всякий человек, рожденный женщиной, обречен на страдания и смерть; я буду страдать и, страдая, ждать смертного часа.
Потому что если в чей-нибудь дом вошло преступление, то оно, как смерть, никогда не приходит одно.
Если в один прекрасный день, бледный, как призрак, я приду к вам и скажу: убийца, ты убил мою дочь!… Если бы это случилось… я христианин, д′Авриньи, но я убил бы себя.
Вы не раз любили и каждый раз Ваша любовь оказывалась роковой для тех, кого любили Вы, — их уносила смерть, словно ревнуя к Вам.
Увы, мадам, я вас люблю настолько, что каждое ваше желание — мое желание, хотя бы оно стало несчастьем всей моей жизни.
Сейчас он думает лишь об одном — стать королем: для этой цели он готов жертвовать всем, чем обладает, а уж подавно тем, чем не обладает.
Моя мечта — любить немножко, твоя — любить глубоко.
В благородных сердцах дружба пускает глубокие корни. Поверьте, только злой человек может отрицать дружбу, и лишь потому, что он ее не понимает.
Вот на что я надеялся, вот чего я ждал от таких сердец, как ваши. Да, я уже сказал и повторю еще раз: судьбы наши связаны нерушимо, хотя пути наши и разошлись. Я уважаю ваши взгляды, д’Артаньян, я уважаю ваши убеждения, Портос. Хоть мы сражаемся за противоположные цели, — останемся друзьями!
Поклянемся, что бы ни случилось, вечно сохранять дружбу. И пусть эта клятва свяжет не только нас, но и наших потомков.
Канун битвы — важный и торжественный момент даже для старых содат, а тем более для молодых людей, которым предстояло впервые увидеть это грандиозное зрелище.
Накануне битвы думается о тысяче вещей, которые до того были забыты, а теперь приходят на память. Накануне битвы люди, до тех пор равнодушные, становятся друзьями, а друзья — почти братьями.
Поддерживаемый руками, со всех сторон тянувшимся к нему, он мог обратить свой взгляд в сторону крепости и разлечить на главном ее бастионе белое королевское знамя; его слух, уже не способный воспринимать шумы жизни, уловил тем не менее едва слушную барабанную дробь, возвещавшую о победе.
Монсеньер изволил купить большой шар, который я покажу вам; он занимает весь верх большой башни, кроме галереи, которая выстроена по приказанию монсеньера над шаром. Солнце и луна висят на ниточках и на проволоке. Все это вертится; бесподобное зрелище! Монсеньер показывает мне далекие земли и моря; мы обещаемся никогда не ездить туда. Это чрезвычайно занимательно!
По счастью, д’Артаньян вовсе не обращал внимания на болтовню. Его девиз был: поступай хорошо, и пусть говорят, что хотят. Планше избрал девизом: пусть делают, что хотят, будем молчать. И оба, по обыкновению всех великих умов, intra pectus, были убеждены, что правы они, а не те, кто их бранил.
Не беспокойтесь ни о чём, если у вас есть смелость.
Друг мой Планше, когда я участвовал, когда ты участвовал, когда все мы участвовали в осаде Ла-Рошели, в нашем лагере был араб, искусный стрелок из кулеврины. Это был смышленый малый, хотя и оливкового цвета. Так вот этот араб, поев или поработав, ложился, так, как я лежу в данную минуту, и курил какие-то волшебные листья в трубке с янтарным наконечником; если же какой-нибудь проходивший мимо офицер упрекал его за то, что он вечно дрыхнет, араб спокойно отвечал: «Лучше сидеть, чем стоять, лучше лежать, чем сидеть, лучше умереть, чем лежать».
Я не знаю ни одного человека, который заслуживал бы того, чтобы другой человек оплакивал его всю свою жизнь…
Я ваш друг, Морсер. Но я могу забыть об этом, если вы будете и дальше разговаривать в таком тоне…
При слове «требую» Бошан поднял глаза на Альбера и, сразу же опустив их, на минуту задумался.
Есть слова, которые замыкают беседу, как железная дверь.
Тяжело чувствовать, что жизнь проходит, а в памяти не остается ни одного радостного мгновения.
Это бремя, которое я поднял, тяжелое, как мир, и которое я думал донести до конца, отвечало моим желаниям, но не моим силам.
Я теперь называю несчастьем только то, что непоправимо.
Когда я работаю, а я работаю день и ночь, бывают минуты, что я ничего не помню, а когда я ничего не помню, я счастлив.
Есть люди, для которых работа служит лекарством от всех зол.
Деньги утешают во многих бедах.
Друзья, которых мы лишились, покоятся не в земле, но в нашем сердце.
Когда идешь вперед, прошлое, подобно пейзажу, исчезает.
Нужно время, чтобы глаза, затуманенные слезами, вновь стали зрячими.
Не опасайтесь случайностей и ищите приключений.
Побывать при дворе, не повидав Маргариты Валуа, — значит не увидать ни Франции, ни французского двора.
Отдавая мою сестру Генриху Наваррскому, я отдаю и мое сердце всем гугенотам моего королевства.
Никому не оказывали такого восторженного приема столь заслуженно, как королеве Наваррской. Маргарите едва исполнилось двадцать лет, а уже все поэты пели ей хвалу; одни сравнивали ее с Авророй, другие — с Кифереей. По красоте ей не было равных даже здесь, при таком дворе, где Екатерина Медичи старалась подбирать на роль своих сирен самых красивых женщин, каких только могла найти. У нее были черные волосы, изумительный цвет лица, чувственное выражение глаз с длинными ресницами, тонко очерченный алый рот, стройная шея, роскошный гибкий стан и маленькие, детские ножки в атласных туфельках. Французы гордились тем, что на их родной почве вырос этот удивительный цветок, а иностранцы, побывав во Франции, возвращались к себе на родину ослепленные красотой Маргариты, если им удавалось повидать ее, и пораженные ее образованием, если им удавалось с ней поговорить. И в самом деле, Маргарита была не только самой красивой, но и самой образованной женщиной своего времени; вот почему нередко вспоминали слова одного итальянского ученого, который был ей представлен и который, побеседовав с ней целый час по-итальянски, по-испански, по-гречески и по-латыни, в восторге сказал: «Побывать при дворе, не повидав Маргариты Валуа, значит, не увидеть ни Франции, ни французского двора».
Никаких родовых споров, никакого коварства в любви; все честно, благородно, откровенно: словом, оборонительный и наступательный союз, имеющий единственную цель: искать и на лету хватать ту мимолетность, которая зовется счастьем, если оно для нас найдется.
— Ты делаешь различие между католиками и гугенотами?
— В политике?
— Да.
— Конечно.
— А в любви?
— Милый друг, мы, женщины, до такой степени язычницы в этом вопросе, что допускаем любые секты и поклоняемся нескольким богам.
Он покорялся мановению женской руки, а мужская рука могла только сломать его, но не согнуть.
Есть какая-то связь между теми, с кем расстаешься, и теми, с кем встречаешься.
Черт возьми, не выводите из моих слов ничего другого, кроме того, что я в них вкладываю, и не придавайте им такого значения, какого у них нет!
Сознание права дает силу.
Как бы искусно ни было совершено преступление, оно всегда останется преступлением, и если его минует людское правосудие, ему не укрыться от божьего ока.
Медицина пользуется самыми сильными ядами, но, если их умело применять, они превращаются в спасательные лекарства.
Я никогда не играю в карты, потому что я не так богат, чтобы проигрывать, и не так беден, чтобы стремиться выиграть.
Неужели на земле невозможно полное счастье?
Если бы мое сердце не окаменело, как бы оно вынесло бы все удары, которые я испытал?
Способ, которым надо было действовать, не замеченный нами в минуту ослепления, оказывается таким простым и легким.
Я жаждал обладать королевскими сокровищами, чтобы у миллионов людей купить их тайны и среди этих тайн разыскать свою!
Страсть ослепляет самые уравновешенные умы.
Осужденному на смерть все кажется возможным, даже чудо, когда речь идет о спасении.
Еще не бывало случая, чтобы влюбленный предоставил часовым стрелкам мирно идти своим путем.
Как бы ни были люди закалены в тревогах, как бы ни были они готовы встретить грозящую опасность, они всегда чувствуют по ускоренному биению сердца и по легкой дрожи, какая огромная разница между воображением и действительностью, между замыслом и выполнением.
Бывают обстоятельства, когда всего труднее – дать ответ.
Искать ссоры с человеком — плохое средство понравиться женщине, которая этого человека любит.
Радость производит иногда странное действие, она гнетет, как печаль.
Есть вещи, которые сердце отца или матери понять не может.
Бог властен преобразить будущее; в прошлом он ничего не может изменить.
Счастье и самых злых превращает в добрых.
Воздух — почти свобода.
— Ваш страх не даёт мне работать.
— А ваше спокойствие мешает мне спать.
Пророков, предсказывающих несчастье, плохо принимают.
Чего могут просить узники, кроме свободы?
Неизвестность хуже всех казней в мире!
Ум, привыкший к несчастью, лишь с трудом давал веру радости.
Иные мысли родятся в мозгу, а иные в сердце.
Погружаясь в прошлое, я не думаю о настоящем.
Пути правосудия темны и загадочны.
Чем невиннее заключённый, тем спокойнее он должен принять смерть.
Она забивала свою голову, чтобы не слышать того, чем было полно ее сердце.
Такова уж живительная сила любви. Она оживляет сердца, даже казавшиеся мертвыми, для любых проявлений жизни, она заполняет пустоты души, пробуждает в ней ликующую жизнь, полную надежды и счастья. Чувство это захватывает любящего до конца, ослепляет его. Ничего и никого он уже не видит, кроме любимой.
Когда пьеса закончена, друг дорогой,
Со сцены уйти надо вместе с тобой.
— Хочешь, я скажу тебе то, что кажется мне самым грустным во всех революциях?
— Да!
— То, что врагами становиться те, кого хотелось бы иметь друзьями и друзьями людей…
Любовь может возвысить человеческую душу до героизма, вопреки естественному инстинкту, может подтолкнуть человека к смерти, но она хранит и боязнь печали.
<…>
Ее больше мучило предчувствие страдания, ведь уйти из этого мира — это значит не только упасть в ту пропасть, имя которой — неизвестность, но еще и страдать при падении.
— Гражданин Сансон, я не прочитал тебе четверостишье, взамен предлагаю тебе каламбур.
Сансон привязал его к доске.
— Так вот, — продолжал Лорэн, — когда умираешь, положено что-то крикнуть. Раньше кричали : «Да здравствует Король!», но короля больше нет. Потом кричали : «Да здравствует Свобода!», но и свободы больше нет. Поэтому — «Да здравствует Симон!», соединивший нас троих.
И голова благородного молодого человека упала рядом с головами Мориса и Женевьевы!
— Любовь сокрушает решетки
И насмехается над замками.
— Лорэн!
— Но это так… Я ведь не говорю, что она их всех любит. Но они все могут любить ее. Все видят солнце, но солнце не смотрит на каждого.
— Прощай, — сказал он, — таинственная красавица. Ты обошлась со мной, как с ребенком или дураком. Действительно, разве пришла бы она туда со мной, если бы там жила?! Нет! Она лишь пролетела там, как лебедь над смрадным болотом. И подобно следу птицы в воздухе, ее след невидим.
Ищите женщину!
… в человеческом языке есть слово, о которое разбиваются все наши надежды и желания, и слово это: надо.
Сердце, как человек, долго проживший в заточении, ждет только свободы, чтобы раскинуть под солнечными лучами теплого чувства свои сокровеннейшие мысли.
Быть великодушным с бессердечными людьми значит дурачить самого себя.
Два труса чувствуют себя смелее, когда они вместе, чем храбрец, когда он один.
— Проклятье на твою голову! — внезапно воскликнул певец, обратившись с этими любезными словами к своей лошади. — Да как ты смеешь не молчать в восхищении и восторге, безвкусное ты животное, когда их моих уст льется поток гармоничных звуков? Вместо того чтоб поставить уши торчком и слушать меня с подобающей серьезностью, ты вертишь головой вправо и влево и присоединяешь к моему голосу свой, фальшивый и немелодичный! Да, но ведь ты — самка, а стало быть, по природе своей упряма, вздорна, любишь дразнить и противоречить. Если я хочу, чтоб ты шла в одну сторону, ты непременно пойдешь в другую, ты всегда делаешь то, что делать не должна, и никогда не делаешь то, что должна. Ты знаешь, что я тебя люблю, нахалка, и, поскольку ты уверена в этом, тебе захотелось сменить хозяина. Ты, как все женщины, капризна, непостоянна, своенравна и кокетлива.
Есть же для честных людей бог на небесах, черт возьми.
Счастье похоже на сказочные дворцы, двери которых стерегут драконы. Надобно бороться, чтобы овладеть ими.
— … однако ж все-таки человек, и притом, кажется, не злой.
— Нет, не злой, но я слышал, что он честолюбив, а это почти одно и то же.
Как легко ошибиться, если судишь других по себе.
Я уважаю старость, но не в вареном и не в жареном виде.
Д’Артаньян повиновался, как ребёнок, без сопротивления, без единого возражения, и это доказывалось, что он действительно был влюблён.
Мир — это склеп, и ничего больше.
Если внушать себе:
«Нужно забыть!» ―
Вспоминаешь.
Ей подумалось, что дружба схожа с цветами, если ее питать своими чувствами, то сердце от этого расцветает, потом какой-нибудь каприз или несчастье срезает эту дружбу на корню, и бедное сердце, жившее этим, сжимается, изнемогающее и увядшее.
Кто может быть уверен в других, когда никто не уверен в самом себе?
Часто любовь Эгерии
оборачивается изменой
Тирана по имени Купидон.
Люби Разум, как я люблю,
О нем, ведь, порой забывают,
И глупость не сделаешь ты.
У женщин есть такая особенность: настоящее почти всегда может стереть у них следы прошлого и угрозы будущего.
У глупых низменных натур ярость проявляется таким же отвратительными признаками, как и опьянение.
— Увы! — прошептала она, — несчастье, как кровь античной гидры: оно питает массу новых бед!
Но нет, моей печали нет конца.
К чему же факел мне просить?
Морис, и твоего достаточно огня,
чтоб от него воспламенить
и душу, и окрестности, и город.

— Морис, давай запьем, станем пьяницами или будем выступать на собраниях с разными предположениями, начнем изучать политическую экономию. Но ради Бога, давай никогда не влюбляться. Давай любить только Свободу.
— Или Разум.
Женщина так часто меняется,
и безумец тот, кто ей доверяется.
Любовь, когда ты держишь
нас в своих руках,
Сказать «прощай» не можем мы
никак.
— Мы оба рискуем головами.
— Не беспокойся о моей.
— Признаюсь вам, сударь, что не ваша голова служит причиной моего живого беспокойства.
— Твоя?
— Конечно.
— Думаю, что это не самая большая потеря…
— Эх, сударь, голова — это драгоценная вещь.
… Таким образом, вы — подстрекатель, судья и мститель сразу. Это я должна простить вам мою смерть и я вам ее прощаю. Это я должна поблагодарить вас за то, что вы лишаете меня жизни. Потому что моя жизнь была бы невыносимой в разлуке с единственным человеком, которого я люблю, а вы своей жестокой местью разорвали все узы, связывающие меня с ним.
Будущее принадлежит Богу, настоящее нам, а прошедшее ничтожеству.
Терпеливое сердце необыкновенно мужественно, кроткий дух уверен в себе.
Он считал, что если ему суждено упасть, то он должен упасть с такой высоты, чтобы его падение раздавило кого-нибудь из его врагов.
— Когда?
— В девять.
— Это слишком рано.
— Для друзей это безразлично, если враги обидятся, тем лучше.
Простить — не значит забыть.
…человек честный, пусть он наш враг, но он стоит в тысячу раз больше, чем какой-нибудь подлый угодник.
Счастье любимой женщины, когда это счастье подарено ей соперником,— пытка для того, кто ревнив.
Сначала надо победить, а после войны будет и совет.
Когда мне хочется послушать восхитительную музыку, такую, которой никогда не слышало ухо смертного, я засыпаю.
– Это невероятно, – сказала баронесса, – располагать полумиллионным секретным фондом и быть до такой степени неосведомленным!
– Поверьте, баронесса, – отвечал Люсьен, – что если бы я располагал полумиллионом, я употребил бы его на что-нибудь другое, а не на собирание сведений о графе Монте-Кристо.
— Удивительно, — сказал Франц, — этот ужас рассеялся, как сон.
— Да это и был только сон, — кошмар, который вам привиделся.
— Мне — да; а казненному?
— И ему тоже; только он уснул навсегда, а вы проснулись; и кто скажет, который из вас счастливее?
Я слишком счастлив, чтобы быть веселым.
Друзей не только угощают вином; иной раз им ещё мешают наглотаться воды.
— Ну, знаешь! — ответил Данглар. — Если бы пришлось отвечать за всё то, что говоришь на ветер!
— Должен отвечать, когда то, что говоришь на ветер, падает другому на голову!
— О чём же спорить?
— О том, что пишут в газетах.
— Да разве я читаю газеты?
— Тем больше оснований спорить.
Если человек не умеет искать, он не должен упрекать другого в неумении находить.
Генрих, вздыхая, вернулся в свою опочивальню и, за неимением других собеседников, принялся горько жаловаться своей борзой Нарциссу на злосчастную судьбу королей, которые могут узнать истину, только если они за неё заплатят.
Уверенность в будущем наполняла его некоторой гордостью.
Не бойтесь, я так запрячу своё горе в глубине сердца, я сделаю его таким далеким, таким тайным, что вам даже не придётся ему соболезновать.
Берегитесь, повторяю вам в третий раз! Ваша власть надо мной меня пугает; берегитесь значения ваших слов, глаза мои оживают, и сердце воскресает; берегитесь, ибо я готов поверить в сверхъестественное!
Когда я это скажу, когда увидят, что я говорю это с отчаянием и слезами в сердце, кто мне ответит: «вы не правы»! Кто мне помешает перестать быть несчастнейшим из несчастных?
А я люблю, когда меня хорошо принимают, — приветливые лица не так уродливы.
Пусть они спят, если им спится, пусть чахнут от бессонницы, если совесть их мучает, а сами, бога ради, спите спокойно, благо у вас совесть чиста.
Быть может, в моём позоре все-таки больше чести, чем в твоём показном блеске!
Что для меня смерть? Чуть больше покоя, чуть больше тишины. Нет, мне не жаль жизни, я сожалею о крушении моих замыслов, так медленно зревших, так тщательно воздвигавшихся.
Человек — самое эгоистичное из всех животных, самое себялюбивое из всех живых созданий!
Идеи не умирают, ваше величество, они порою дремлют, но они просыпаются еще более сильными, чем были до сна.
Властители всегда требуют не того, что заслужили, а того, что, по их мнению, им следует по их положению.
– … Ведь эта Фландрия в самом деле прекрасная страна.
– Не слишком прекрасная, брат, не слишком!
– О, я говорю о стране, какой её создал господь, а не о людях, – они-то всегда портят его творения.
Король, поддержанный Господом, воистину больше, чем человек.
Итак, кардинал пользовался всеобщим уважением, ибо нередко случается, что когда чья-либо жизненная удача начинает расти, она обретает притягательную силу и, словно все ее атомы снабжены щупальцами, заставляет счастье других людей становиться своим сателлитом. По этой причине кардиналу придавали еще больший блеск и славное имя его отца, и недавнее неслыханное возвышение его брата Анна. К тому же он неуклонно следовал мудрому правилу скрывать от всех свою жизнь, выставляя напоказ свой ум.
Улыбка – это покрывало, которым закрывается сердце, чтобы лгать…
Во время переправы миледи удалось распутать веревку, которой были связаны ее ноги; когда лодка достигла берега, миледи легким движением прыгнула на землю и пустилась бежать.
Но земля была влажная; поднявшись на откос, миледи поскользнулась и упала на колени.
Суеверная мысль поразила ее: она решила, что небо отказывает ей в помощи, и застыла в том положении, в каком была, склонив голову и сложив руки.
Как раз в тот миг, когда находишься в самом низу, колесо поворачивается и подымает тебя вверх.
… есть люди, которые не продаются, есть сердца, которых не купить и королю.
Оттенок таинственности, окутывавшей Атоса, делал еще более интересным этого человека, которого даже в минуты полного опьянения ни разу не выдали ни глаза, ни язык, несмотря на всю тонкость задаваемых ему вопросов.
… герцог время от времени поглядывал на молодого человека, словно не веря, что такая предусмотрительность, такое мужество и преданность могут сочетаться с обликом юноши, которому едва ли исполнилось двадцать лет.
Этот достойный господин — мы, разумеется, имеем в виду Атоса — был очень молчалив. Вот уже пять или шесть лет, как он жил в теснейшей дружбе с Портосом и Арамисом. За это время друзья не раз видели на его лице улыбку, но никогда не слышали его смеха. Слова его были кратки и выразительны, он говорил всегда то, что хотел сказать, и больше ничего: никаких прикрас, узоров и красот. Он говорил лишь о существенном, не касаясь подробностей.
Портос, как мы уже успели узнать, был прямой противоположностью Атоса: он не только много разговаривал, но разговаривал громко. Надо, впрочем, отдать ему справедливость: ему было безразлично, слушают его или нет. Он разговаривал ради собственного удовольствия — ради удовольствия слушать самого себя. Он говорил решительно обо всем, за исключением наук, ссылаясь на глубокое отвращение, которое, по его словам, ему с детства внушали ученые.
Зато Арамис, хотя и могло показаться, что у него нет никаких тайн, был весь окутан таинственностью. Скупо отвечая на вопросы, касавшиеся других, он тщательно обходил все относившееся к нему самому.
… да и у каждой женщины, даже заурядной, когда она в действительности любит, любовь несовместима с унижением, потому что настоящая любовь тоже честолюбива.
Но если такого наблюдателя не оказалось в галереях Лувра, зато он был на улице, где грозно раздавался его ропот и гневом искрились его глаза: то был народ, с его инстинктом, предельно обострённым ненавистью; он издалека глядел на силуэты непримиримых врагов своих и толковал их чувства также простодушно, как это делает проожий, глазея в запертые окна зала, где танцуют. Музыка увлекает и ведёт танцоров, а прохожий видит одни движения и, не слыша музыки, потешается над тем, как эти марионетки скачут и суетятся без видимой причины.
… воскликнула Екатерина с несвойственной ей смелостью перед страшной волей своего сына.
Господи Иисусе! А что бы было, кабы клинья были не кожаные, а деревянные?
Наконец, честность его была безукоризненна, и это в тот век, когда военные так легко входили в сделку с верой и совестью, любовники — с суровой щепетильностью, свойственной нашему времени, а бедняки — с седьмой заповедью господней. Словом, Атос был человек весьма необыкновенный.
Я поступаю так потому, что в наше время всякий сброд наряжается как принцы, и хороший вкус требует от принцев, чтобы они отличали себя, одеваясь как всякий сброд.
Сносить оскорбления – это годится для принцев крови и для миньонов.
Король превосходит своих подданных только на высоту своей короны, а когда у тебя голова не покрыта, поверь мне, Генрих, ты такого же роста, как и все остальные люди, и даже пониже кое-кого из них.
Имена убийц вовсе не были тайной для народа. Босуэл принес портному великолепный наряд, который был велик ему, и велел перешить по своему росту. Портной узнал наряд, принадлежавший королю, и заметил:
— Все правильно. По обычаю палач получает одежду казненного.
У нас нет права кого-либо осуждать; единственное существо, по отношению к которому мы получили власть судить и выносить приговор, — это мы сами; нам и с самими собой вполне хватает трудов, забот и огорчений.
Человек получает три разных рода воспитания: то, которое ему дают родители, второе — налагаемое обстоятельствами, и, наконец, то, где он сам является собственным воспитателем.
Укажите мне луч надежды посреди мрака, окружающего меня, и не толкайте меня в пропасть, но поддержите, потому что у меня подгибаются ноги.
Господь сохранил в своей божественной власти возможность творить, а человека наделил способностью разрушать, и в результате человек, разрушая, счёл себя равным богу. Это-то и питало гордыню Экзили, бедного, угрюмого алхимика небытия, который, предоставив другим искать тайну жизни, нашёл тайну смерти.
Смерть вовсе не злобна, она просто-напросто слепа и глуха.
Фернан, — отвечала Мерседес, покачав головою, — можно стать дурной хозяйкой, и нельзя ручаться, что будешь честной женой, если любишь не мужа, а другого.
Как подумаешь, — сказал Кадрусс, ударяя рукой по бумаге, — что вот этим вернее можно убить человека, чем подкараулив его на опушке леса! Недаром я пера, чернил и бумаги всегда боялся больше, чем шпаги или пистолета.
Тогда все благочестивые мысли, которыми живут несчастные, придавленные судьбою, оживили его душу; он вспомнил молитвы, которым его учила мать, и нашел в них смысл, дотоле ему неведомый; ибо для счастливых молитва остается однообразным и пустым набором слов, пока горе не вложит глубочайший смысл в проникновенные слова, которыми несчастные говорят с богом.
Теперь уж он, наверное, не будет один; а может быть, удастся и бежать. Если он даже останется в тюрьме, у него все же будет товарищ; разделенная тюрьма — это уже только наполовину тюрьма. Жалобы, произносимые сообща, — почти молитвы; молитвы, воссылаемые вдвоем, — почти благодать.
Посмотрите, — сказал аббат, — на солнечный луч, проникающий в мое окно, и на эти линии, вычерченные мною на стене. По этим линиям я определяю время вернее, чем если бы у меня были часы, потому что часы могут испортиться, а солнце и земля всегда работают исправно.
Но бог дал человеку ум, который возмещяет несовершенство чувств.
Отсюда положение: если хочешь найти преступника, ищи того, кому совершенное преступление могло принести пользу.
Ну, не следует и преувеличивать, — сказал Монте-Кристо, — желая избежать ошибки, можно сделать глупость.
Эта история в том виде, как ее будут преподносить, погубит нас, потому что в нашем обществе смех наносит страшные, неизлечимые раны.
Дебрэ покраснел, потому что у него в бумажнике лежал миллион; и, как ни был чужд поэзии его трезвый ум, он невольно подумал, что в одном и том же доме, еще недавно, находились две женщины, из которых одна, заслуженно опозоренная, уходила нищей, унося под своей накидкой полтора миллиона, тогда как другая, несправедливо униженная, но величественная в своем несчастье, обладая жалкими грошами, чувствовала себя богатой.
Подумай, пятьсот экю от нас да вознаграждение от правительства, а может быть, и повышение по службе. Как этот молодец будет хорошо жить, когда я его убью!
Для узника все может стать поводом к радости, к надежде, но также и к подозрению, тревоге.
Побаиваюсь я этих смертных приговоров при закрытых дверях в крепости, да еще со стороны таких противных рож, как те, что сидели перед нами.
Ведь у палача тоже есть память и душа, какой он там ни будь палач, а может быть, как раз от того, что он палач.
Если любишь, люби и в смерти.
Эта женщина, в дни своего благоденствия такая гордая, такая дерзновенная, такая бесстрашная, доходившая в скептицизме до предела, в страсти — до жестокости, — эта женщина никогда не думала о смерти.
Марго, я знаю — ты потеряла сегодня друга, но взгляни на меня: я потерял всех своих друзей! Больше того — я потерял мать! Ты всегда могла так плакать, как сейчас; я всегда должен был улыбаться, даже при самой сильной душевной боли. Ты страдаешь; а посмотри на меня — ведь я же умираю! Ну, Марго, будь мужественной! Прошу тебя, сестричка, во имя нашей доброй славы! Честь нашего королевского дома — это наш крест, будем же нести его, подобно Христу, до Голгофы; а если мы и споткнемся на своем пути, то снова встанем, безропотно и мужественно, как он. <…> Да, сестричка, жертва тяжела; но каждый приносит свою жертву — один жертвует честью, другой — своей жизнью. Неужели ты думаешь, что я, будучи двадцати пяти лет от роду и занимая лучший престол в мире, хочу смерти и умру без сожаления? Вглядись в меня… ведь у меня и глаза, и цвет лица, и губы умирающего; но я улыбаюсь… и глядя на мою улыбку, разве нельзя подумать, что я надеюсь жить? А на самом деле, моя сестричка, через неделю, самое большее — месяц, ты будешь оплакивать меня, как оплакиваешь сейчас того, кто умер сегодня утром.
Иногда достойнее почтить память мертвых, подавив, или вернее, скрыв свое горе.
О! Она счастливица! Ей можно остаться здесь, можно плакать, можно горевать, сколько захочет. Она не королевская дочь, не королевская жена, не королевская сестра — она не королева!
— Обратите внимание! У вас на руке кровавое пятно.
— Это пустяки! Важно, что у меня на губах улыбка.
От умирающих не ускользает ни одно выражение на лицах тех, кто окружает их…
Никто на свете не может быть выше слабостей и заблуждений человеческих. Ничьё сердце не в состоянии полностью господствовать над своими страстями.
Я говорю, что в смирении, которое молится, гораздо больше величия, чем в философии, которая сомневается.
— … Опасайтесь всех: друга, брата, любовницы… Особенно любовницы.
Д’Артаньян покраснел.
— Любовницы?… — машинально повторил он. — А почему, собственно, я должен опасаться любовницы больше, чем кого-либо другого?
— Потому что любовница — одно из любимейших средств кардинала, наиболее быстро действующее из всех: женщина продаст вас за десять пистолей.
В этом — вся человеческая мудрость. Самый великий, самый сильный, самый ловкий — тот, кто умеет ждать.
Женщина легко прощает преступление, оправданием которого служит любовь.
Каждому из нас довольно одного поцелуя, чтобы стать веселым, сильным. Ты представляешь себе, Аннибал, как мы несемся, пригнувшись к нашим быстрым скакунам, а сердце сладко замирает от боязни? О, этот страх в предчувствии опасности! Как он хорош на воле, когда у тебя сбоку хорошая шпага, когда кричишь «ура», давая шпоры своему коню, а он при каждом крике наддает и уже не скачет, а летит!
Ну, дорогой друг, по-моему, все идет прекрасно и в ближайшее время сами судьи откажутся от нас, а это совсем не то, что отказ врачей: врач тогда отказывается от больного, когда уже нет надежды его спасти; если же судья отказывается от обвиняемого — это значит, что у судьи нет надежды отрубить ему голову.
Честное слово, теперь я люблю Анриетту; наверно, она мне изменила, если я взялся за ум.
Всем тварям, по самой их природе, свойственно бежать от смерти. Так почему же не делать сознательно того, что делается по инстинкту?
От ярости кровь закипела у него в жилах, ему хотелось закричать; но короли, скованные собственным величием, не могут поддаваться первому порыву, которым руководится обычный человек в своих страстях или в случае самозащиты.
Мы, дорогой мой, заговорщики, а когда заговорщикам не повезло — им надо убегать.
Королевское достоинство дается не короной, а рождением…
Пусть пятьсот тысяч чертей унесут в ад любовь, которая может стоить жизни двум честным людям!

Любовник, увлеченный настоящим чувством, бывает счастлив лишь в то время, когда любуется или обладает предметом своей любви, но страдает, когда с ним разлучен.
Двери не для тех, кому пришлось бежать…
Для королевы ты лишь прихоть, а королева для тебя — одна мечта, не больше.
Во всех этих интригах всяких принцев, во всех этих королевских кознях мы можем, в особенности мы, только промелькнуть, как тени; там, где король Наваррский потеряет кусок пера от своей шляпы, а герцог Алансонский — пряжку от плаща, мы потеряем жизнь.
Когда человек, преследуя свои цели, служит нашим целям, — разве это не выгодно для нас?
Всегда бываешь благодарен Богу, когда он спасет тебе жизнь.
Ты влюблен, так и действуй, как влюбленный; я же честолюбив и, как честолюбец, думаю, что жизнь дороже поцелуя женщины.
Мать может надеяться на беспрекословное послушание дочери лишь в том случае, если она неизменно служит ей примером благоразумия и образцом совершенства.
Каждая революция влечет за собою жертвы.
Нет ничего, что не продавалось бы, когда умеешь предложить нужную цену.
– Вот видите, – сказал он ему, – до чего женщины неблагодарны: ваша предупредительность нисколько не тронула баронессу; неблагодарны – не то слово, следовало бы сказать – безумны. Но что поделаешь! Все, что опасно, привлекает; поверьте, любезный барон, проще всего – предоставить им поступать, как им вздумается; если они разобьют себе голову, им по крайней мере придется пенять только на себя.
Для чего же и существует течение времени, всякие меры поощрения, медали, ордена, Монтионовские премии, как не для того, чтобы вести общество к наивысшему совершенству? А человек достигнет совершенства лишь тогда, когда сможет, подобно божеству, создавать и уничтожать по своему желанию; уничтожать он уже научился – значит, половина пути уже пройдена.
Любовь женщин, занимающих такое положение, как я, может быть или светочем, или злым гением своей эпохи.
Обстоятельства не могут изменить судьбы; наоборот, судьба направляет обстоятельства.
Коконнас не боялся смерти, но это не мешало ему любить жизнь…
— А вы сами, — сказал Фариа, — почему вы не убили тюремщика ножкой от стола, не надели его платья и не попытались бежать?
— Потому, что мне это не пришло в голову, — отвечал Дантес.
— Потому что в вас природой заложено отвращение к убийству: такое отвращение, что вы об этом даже не подумали, — продолжал старик, — в делах простых и дозволенных наши естественные побуждения ведут нас по прямому пути. Тигру, который рождён для пролития крови, — это его дело, его назначение, — нужно только одно: чтобы обоняние дало ему знать о близости добычи. Он тотчас же бросается на неё и разрывает на куски. Это его инстинкт, и он ему повинуется. Но человеку, напротив, кровь претит; не законы общества запрещают нам убийство, а законы природы.
Можно утешать того, кто ищет утешения.
Когда показываешь приятелю город, в котором сам уже бывал, то вкладываешь в это столько же кокетства, как когда знакомишь его с женщиной, любовником которой когда-то был.
Женщины обладают безошибочным чутьем, у них имеется алгебра собственного изобретения, при помощи которой они вам могут объяснить любое чудо.
Сегодняшние друзья — завтрашние враги.
Боже, иногда твоё мщение медлит; но тогда оно еще более ничтожным нисходит с неба.
Я не против банкротства, но банкротство должно обогащать, а не разорять.
Дипломатии, знаете, нельзя выучиться, – для этого нужно чутье.
Все мужчины подлецы, и я счастлива, что могу не только ненавидеть их; теперь я их презираю.
Скипетр может иссушить руку, что держит его, корона может обжигать лоб королевы, но в ее сердце есть уголок, в котором женщина всегда остается женщиной.
Телесная чистота была совершенно незапятнанной, хотя душа уже утратила девственную прозрачность.
Хозяин должен кормить свою лошадь, в то время как сто пистолей, напротив, кормят своего хозяина.
Все это были лишь химеры и иллюзии, но разве для истинной любви, для подлинной ревности существует иная действительность, кроме иллюзий и химер!
Д’Артаньян смотрел поочередно на этих двух женщин и вынужден был признать в душе, что, создавая их, природа совершила ошибку: знатной даме она дала продажную и низкую душу, а субретке — сердце герцогини.
Отсюда явствует, что истинной ставкой в этой партии, которую два могущественнейших королевства разыгрывали по прихоти двух влюбленных, служил один благосклонный взгляд Анны Австрийской.
Снедавшие её всё новые страсти делали её жизнь похожей на те облака, которые плывут по небу, отражая то лазурь, то пламя, то непроглядный мрак бури, и оставляют на земле одни только следы опустошения и смерти.
Бывают часы, которые длятся годы…
Как бы человек ни был добр, он перестает навещать людей, на которых тяжело смотреть.
Не нужно знать опасности, чтобы бояться ее; напротив, именно неведомая опасность внушает наибольший страх.
Человек, стоящий выше других, где бы он ни был, всегда находит почитателей.
Они выросли друг подле друга, как два дерева, которые переплелись под землей корнями, над землей – ветвями и ароматами – в воздухе; у них было только одно желание: всегда быть вместе; это желание стало потребностью, и они скорее согласились бы умереть, чем разлучиться хотя бы на один день.
… молодым людям необходимо, чтобы на их горизонте всегда мелькали хорошенькие женщины, хотя бы этот горизонт был всего только улицей.
Право, газеты становятся день ото дня скучнее.
Я лишь умею отличать своих друзей от моих врагов, люблю тех, кто меня любит, и не выношу тех, кто ненавидит меня.
Когда имеешь власть над женщиной, самой красивой во всей Франции, можно желать только одного — чтобы исчез свет и наступил мрак, ибо во мраке ждет нас блаженство.
Счастье вернется, Робин, пусть другое, в других одеждах, под другим именем, но это все равно будет счастье.
Счастье никогда не приходит слишком быстро.
Я мыслю, чувствую и поступаю как человек, который много страдал, а следовательно давно сложился.
В отдалении два всадника уже скакали прочь от Лувра. То был Ла Моль, а с ним Ортон. Маргарита указала на них Карлу.
— Что это значит? — спросил король.
— Это значит, — отвечала Маргарита, — что герцог Алансонский может спрятать в карман шелковый шнурок, а герцоги Анжу и Гиз — вложить шпаги в ножны: месье де Ла Моль сегодня не пойдет по коридору.
Одна песчинка способна нарушить ход самой мощной машины.
— А! Вы хотите моей смерти? — горестно сказала Екатерина. — Что ж, пусть будет так, я умру, как и подобает женщине, дети которой убивают друг друга у нее на глазах.
Само собой разумеется, Екатерина не испытывала ни малейшей охоты умереть.
— О! Не говорите так, государыня, вы разрываете мне сердце! — воскликнул Франсуа, сердце которого вовсе не разрывалось.
Только мужеством — слышите ли вы, единственно мужеством! — дворянин в наши дни может пробить себе путь. Кто дрогнет хоть на мгновение, возможно, упустит случай, который именно в это мгновение ему предоставляла фортуна.
Ты будешь клясться честью, а я — ручаться честным словом, и один из нас при этом, очевидно, будет лжецом.
Надежда есть последнее, что угасает в душе человека.
Мужество всегда вызывает уважение, даже если это мужество врага.
Это правда, — согласился Д’Артаньян, — на мне нет одежды мушкетера, но душой я мушкетер. Сердце мое — сердце мушкетера. Я чувствую это и действую как мушкетер.
Слуг, как и женщин, надо уметь сразу поставить на то место, на котором желаешь их видеть.
Лучше ехать одному, чем со спутником, который трясется от страха.
Не надо смешивать осторожность с трусостью, сударь. Осторожность — это добродетель.
До того дня мир презирал меня, быть может, по ошибке, после — он возненавидел меня по заслугам.
Однако что нового случилось в моей жизни? Человек появился в ней, едва я обменялась с ним взглядами и несколькими словами. Какое же он имеет право связывать свою судьбу с моей и говорить со мной, как человек, от которого завишу, тогда как я не давала ему даже… прав друга. Я могу завтра же не смотреть более на него, не говорить с ним, не знать его. Но нет, я не могу ничего… я слаба… я женщина… я люблю его.
Жизнь так изменчива, что надо ловить счастье, пока оно даётся в руки.
Существует особый алфавит счастья, моя прекрасная маленькая Виолетта, и заслужить звание любовника женщины — означает дойти в нём до буквы «Z». Прежде следует освоить целых двадцать четыре буквы, из которых начальной «А» является поцелуй руки.
Вы превыше других, но превыше вас Бог!
У человека два зрения: взор тела и взор души. Телесное зрение иногда забывает, но духовное помнит всегда.
Любопытство — большой недостаток.
Только ненависть заставляет нас делать столько же глупостей, сколько и любовь.
… мы, моряки, что масоны, — узнаем друг друга по знакам.
Человек в горе должен бы прежде всего обращаться к богу, но он делает это, только утратив все иные надежды.
… в великой печали человек не нуждается ни в утешении, ни в свидетелях.
— Ах, женщины, женщины! В одном их волоске больше хитрости, чем во всей нашей мужской бороде!
Женщины редко испытывают неприязнь к мужчинам, которые их любят, и, когда им встречается истинно преданное сердце, они все же в какой-то мере отвечают ему взаимностью.
Я знаю муки безнадежной любви, друг мой, я испытала их все одну за другой, и ничто на земле не сравнится с горечью отвергнутого чувства.
… у страданий есть право на скромность…
… иногда сказать можно многое, а порою — ничего. Ведь у одних счастье бывает многословным, а у других — молчаливым.
Если бы богатство могло состоять в уродстве, то мы бы сказали, что гость барона был необычайно богат.
Он искренне любил дочь, и стыд от того, что она бежала с чужим мужчиной, мучил его в меньшей степени, чем мысль о том, что он больше ее не увидит, не сможет обнять и снова тиранить.
Друг, будь мужчиной: женщины оплакивают мёртвых, мужчины мстят за них!
… чем больше видишь умирающих, тем легче умирать.
На первой ступени эшафота смерть срывает маску, которую человек носил всю жизнь, и тогда показывается его истинное лицо.
… люди, которые никогда ни о чем не спрашивают, самые лучшие утешители.
Во всяком правильно работающем мозгу господствующая мысль, а таковая всегда имеется, засыпает последней и первая озаряет пробуждающееся сознание.
Урбан Грандье был не колдун, а учёный – это совсем другое дело. Урбан Грандье будущего не предсказывал. Он знал прошлое, а это иной раз бывает гораздо хуже.
Полёт воображения – полёт ангелов и молний. Оно переносит нас через моря, где мы чуть было не погибли, через мрак, в котором исчезли наши иллюзии, через бездну, поглотившую наше счастье.
Скажите, — подумал Мазарини, — какое кроткое лицо! Уж не пришла ли она занять у меня денег?
Ах, этот Д’Артаньян! – заметил Арамис. – Он так похож на парламентскую оппозицию, которая говорит «нет», а делает «да»
Страна Нежных Чувств разделена на множество областей. Ну вот, я прежде всего остановлюсь в деревне Ухаживаний, на хуторе Любовных Записочек, а потом уже направлюсь по дороге к Откровенной Любви. Тут путь ясен, вы знаете. Мадемуазель Скюдери никогда бы мне не простила, если бы я перескочил через станцию.
Начинаешь копаться именно тогда, когда нужно торопиться, и особенно шумишь, когда нужно двигаться беззвучно.
Каждый из нас смотрит на других через призму своих страстей.
Как хороши слова, которые много обещают! Как приятно жевать их, когда нечего есть!
Удовольствия, к которым мы не привыкли, беспокоят нас больше, чем привычные горести.
Образ мыслей – это волшебный фонарь, в котором глаз человека каждый раз меняет оттенки. Так что с последнего дня какого-нибудь года, когда вы видели всё белым, до первого дня следующего, когда всё покажется вам чёрным, достаточно промежутка в одну ночь.
Только храня тайну, можно любить безмятежно, только безмятежная любовь может дать счастье.
Восемнадцать лет тому назад кое во что верили, через десять лет не будут верить ни во что, даже и в старое вино.
Женщина только тогда по-настоящему сильна, когда любовь и личный интерес действуют в ней с равной силой.
Вы умеете так любезно исправлять свои ошибки, что хочется поблагодарить вас за то, что вы их совершили.
О, да вы воплощённое коварство, господин честный человек!
Редко случается, чтобы то, чего пламенно желаешь, столь же пламенно не оберегали другие люди.
Совет — больше, чем услуга.
Ревность — признак любви.
После величайшей радости — жить друг для друга — наивысшее счастье — умереть вместе.
Кто красиво жил, тот и умирает красиво.
Что такое в сущности жизнь? Ожидание в прихожей у смерти.
Если живешь среди сумасшедших, надо и самому научиться быть безумным.
В сердце моем обитают три чувства, с которыми никогда не соскучишься: печаль, любовь и благодарность.
Страдание в этой жизни соразмерно с силами человека.
Нет ничего более неприятного для разгневанного человека, чем когда на его гнев отвечают полным равнодушием.
У каждого человека есть своя страсть, грызущая ему сердце, как у каждого плода есть свой червь.
— Мой Бог? — сказала она. — Безумный фанатик! Мой Бог — это я и тот, кто поможет мне отомстить за себя!
Сердце лучшей из женщин безжалостно к страданиям соперницы.
Неправильно было бы судить о поступках одной эпохи с точки зрения другой.
Эта женщина имела над ним поразительную власть, он ненавидел и в то же время боготворил её; он никогда не думал прежде, что два столь противоречивых чувства могут ужиться в одном сердце и, соединясь вместе, превратиться в какую-то странную, какую-то сатанинскую любовь.
Счастье эгоистично.
Четыре товарища пустились в путь: Атос на лошади, которой он был обязан своей жене, Арамис — любовнице, Портос — прокурорше, а д’Артаньян — своей удаче, лучшей из всех любовниц.
Всякая минута счастья таит в себе будущую тревогу.
— Знайте, что когда бы и где бы мы не встретились, я буду любить вас так же, как люблю сейчас!
— Клятва игрока.
— Встречусь ли я с ней когда-нибудь?
— Помните, что только с мертвыми нельзя встретиться здесь, на земле.
Во все времена и во всех государствах, в особенности если эти государства раздирает религиозная вражда, находятся фанатики, которые ничего так не желают, как стать мучениками.
Безумцы и герои — два разряда глупцов, очень похожих друг на друга.
Это, видишь ли, одна из её слабостей: тем или иным способом отделываться от людей, которые ей мешают.
Никогда будущее не представляется в столь розовом свете, как в те мгновения, когда смотришь на него сквозь бокал шамбертена.
Атос был оптимистом, когда дело шло о вещах, и пессимистом, когда речь шла о людях.
— Надо рассчитывать на пороки людей, а не на их добродетели.
— Нам нужны надежные исполнители наших поручений не только для того, чтобы добиться успеха, но также для того, чтобы не потерпеть неудачи.
Миледи одарила его одним из тех взглядов, которые делают раба королем.
Жалкий безумец — тот, кто осмеливается ручаться за другого, когда наиболее мудрые, наиболее угодные богу люди не осмеливаются поручиться за самих себя.
— При известных обстоятельствах пять минут — это пять столетий.
— Когда любишь!
Если бы вы могли читать в моем сердце, открытом перед вами, вы увидели бы в нем такое горячее любопытство, что сжалились бы надо мной, и такую любовь, что вы в ту же минуту удовлетворили бы это любопытство! Не нужно опасаться тех, кто вас любит.
Я умею быть храбрым, когда постараюсь, поверьте мне. Вся штука в том, чтобы постараться.
Я знаю, что был глупцом, безумцем, поверив, что мрамор может ожить, снег — излучить тепло. Но что же делать: когда любишь, так легко поверить в ответную любовь!
Нежность вашего голоса смягчает жестокость ваших слов…
Каждая встреча с вами — это алмаз, который я прячу в сокровищницу моей души. Сегодняшняя встреча — четвертая драгоценность, оброненная вами и подобранная мной.
Поверьте мне, в такие предприятия нужно пускаться четверым, чтобы до цели добрался один.
— Раз мы рискуем быть убитыми, я хотел бы, по крайней мере, знать, во имя чего.
— Вот наши три отпускных свидетельства, присланные господином де Тревилем, и вот триста пистолей, данные неизвестно кем. Пойдем умирать, куда нас посылают. Стоит ли жизнь того, чтобы так много спрашивать!
Тайну может случайно выдать дворянин, но лакей почти всегда продаст её.
Д’Артаньян вздохнул при мысли о странностях судьбы, заставляющей людей уничтожать друг друга во имя интересов третьих лиц, им совершенно чуждых и нередко даже не имеющих понятия об их существовании.
— Мы говорим: «Горд, как шотландец», — вполголоса произнес герцог.
— А мы говорим: «Горд, как гасконец», — ответил д’Артаньян. — Гасконцы — это французские шотландцы.
О, женщины, женщины! Узнаю их по романтическому воображению. Все, что окрашено тайной, чарует их…
Тот, кто засыпает на мине с зажженным фитилем, может считать себя в полной безопасности по сравнению с вами.
Знаете пословицу: «Кому не везет в игре, тому везет в любви»? Вам слишком везет в любви, чтобы игра не мстила вам за это.
Путь всегда кажется гораздо короче, если путешествуешь вдвоем.
Поглощенный желанием нравиться знатной даме, он пренебрегал субреткой: тот, кто охотится за орлом, не обращает внимания на воробья.
Странная вещь: невозможно было хоть сколько-нибудь продвинуться вперед в сердце или уме этого человека. Всякий, кто пытался, если можно так выразиться, насильно войти в его душу, наталкивался на непреодолимую стену.
Если бы мы оставались друзьями, я бы сказал вам: терпение, друг; вы стали моим врагом, и я говорю вам: а мне что за дело, милостивый государь?
После вас я больше всего на свете любил самого себя, то есть мое достоинство, ту силу, которая возносила меня над людьми; в этой силе была моя жизнь. Одно ваше слово сломило ее. Я должен умереть.
Безумец, зачем в тот день, когда я решил мстить, не вырвал я сердца из своей груди!
Бывают трагедии, которые люди постигают чувством, но не могут охватить разумом.
Бездействие — самый лёгкий способ проявить милосердие.
Вода и время — два могущественных растворителя: один точит камень, другой подтачивает самолюбие.
С любовницей можно расстаться, но жена, чёрт возьми, это другое дело, с нею вы связаны навсегда вблизи или на расстоянии, безразлично.
Философии не научаются; философия есть сочетание приобретённых знаний и высокого ума, применяющего их.
Есть знающие и есть учёные, — одних создаёт память, других — философия.
Сегодня я живу надеждой и презираю их богатство, которое кажется мне глубочайшей нищетой; завтра, быть может, меня постигнет разочарование, и я буду считать эту нищету величайшим счастьем.
Любишь по-настоящему только раз в жизни.
Ибо если дурное в нашей душе побеждает хорошее, в невзгодах других мы всегда стараемся найти выгодную для себя сторону <…> так эгоизм человеческий врачует душевные раны.
Да, я знаю, — отвечал Франц, — человеческое правосудие — плохой утешитель; оно может пролить кровь за кровь и только; не следует требовать от него большего, чем оно может дать.
Но великие души в тяжелые минуты жизни находят удивительную поддержку в философии.
— Бывают роковые случайности, — небрежно ответил молодой человек, — и самые великие люди порой падают жертвой таких случайностей.
Он принадлежал к людям, обладающим достаточно сильной волей, чтобы на время забывать об опасности, угрожающей им вечером или на следующий день. Поборов это беспокойство, они продолжают жить своей обычной жизнью. Только время от времени сердце их щемит от этой забытой угрозы. Они вздрагивают, спрашивая себя, в чем дело, затем вспоминают то, что они забыли. «О да, — говорят они со вздохом, — это именно то».
Это расцветала любовь, заставляя цвести все кругом: любовь – небесный цветок, еще более сияющий, более ароматный, чем все земные цветы.
Роза принадлежала к числу тех женщин, которые из-за пустяка легко падают духом, но которые полны сил перед лицом большого несчастья и в самом же несчастье черпают энергию, чтобы побороть его.
И он потерял веру, ибо несчастие не способствует вере.
Всякий порядочный негодяй, который наточил свою злость, хочет, по крайней мере, нанести этим орудием кому-нибудь хорошую рану.
Известно, что ленивые люди больше других склонны утомлять себя, но только не работой, а развлечениями.
Известно, что в самых незначительных речах политических деятелей их друзья или враги всегда пытаются обнаружить и так или иначе истолковать какие-либо важные намеки.
Иногда так много выстрадаешь, что имеешь право никогда не говорить: я слишком счастлив.
Не всегда случается, чтобы для выполнения великого исторического дела появлялся столь же великий деятель. Когда же такое совпадение происходит, история тотчас же отмечает имя такого деятеля, чтобы им могли восхищаться потомки.
Сердце разбивается, когда, чрезмерно расширившись под теплым дуновением надежды, оно вдруг сжимается от холода реальности!
Счастье или несчастье, про это знают стены; у стен есть уши, но нет языка…
Ненависть его, подобно волне, бешеной, но бессильной, разбилась о неодолимую власть, которую эта девушка имела над ним.
– Только смерть может разлучить их.
– Вы рассуждаете, как устрица, друг мой.
Он говорил себе, что ненависть людей, а не божия кара ввергла его в пропасть; он предавал этих неизвестных ему людей всем казням, какие только могло изобрести его пламенное воображение, и находил их слишком милостивыми и, главное, недостаточно продолжительными: ибо после казни наступает смерть, а в смерти – если не покой, то по крайней мере бесчувствие, похожее на покой.
Может быть, мои слова покажутся вам странными, господа социалисты, прогрессисты, гуманисты, но я никогда не забочусь о ближних, никогда не пытаюсь защищать общество, которое меня не защищает и вообще занимается мною только тогда, когда может повредить мне.
Я не принадлежу ни к одной стране, не ищу защиты ни у одного правительства, ни одного человека не считаю своим братом, и потому ни одно из тех сомнений, которые связывают могущественных, и ни одно из тех препятствий, которые останавливают слабых, меня не останавливает и не связывает.
Смеётся над конём тот, кто не осмелился смеяться над его хозяином!
Самые опасные пули не те, что посылает неприятель.
Бог хочет обращения грешника, а не его смерти.
Всегда наступает такая минута, когда однажды сделанное нами добро становится нашим ходатаем перед богом.
Это счет, который нам еще предстоит закрыть. Будьте покойны, синьор Купидо, – вот тут все занесено герцогу в дебет.
И Шико постучал пальцем себе по лбу.
Вид округлого кошелька всегда приятен ; да; он радует даже великодушного друга, который предложил вам денег; но, взглянув на ваш кошелек ; убедился, что вы в них не нуждаетесь и что; таким образом выказав свои благородные чувства, он избавлен от необходимости подкрепить слова делом
Черт побери! В этом презренном мире каждый стоит только сам за себя. Я не солгу, сказав, что у нас защищают только своих родных, союзников и друзей
… если друзья жены почти всегда становятся друзьями мужа, то друзья мужа почти никогда не становятся друзьями жены.
– Смотрите, – сказал граф, схватив молодых людей за руки, – смотрите, ибо клянусь вам, на это стоит посмотреть: вот человек, который покорился судьбе, который шёл на плаху, который готов был умереть, как трус, правда, но без сопротивления и жалоб. Знаете, что придавало ему силы? Что утешало его? Знаете, почему он покорно ждал казни? Потому, что другой также терзался; потому, что другой также должен был умереть; потому, что другой должен был умереть раньше него! Поведите закалывать двух баранов, поведите двух быков на убой и дайте понять одному из них, что его товарищ не умрёт; баран заблеет от радости, бык замычит от счастья, а человек, созданный по образу и подобию божию, человек, которому бог заповедовал, как первейший, единственный, высший закон – любовь к ближнему, человек, которому бог дал язык, чтобы выражать свои мысли, – каков будет его первый крик, когда он узнает, что его товарищ спасён? Проклятие. Хвала человеку, венцу природы, царю творения!
Иногда маленькие шлюпки спасают корабли.
Любить Бюсси — в этом была ее логика. Принадлежать только Бюсси — в этом состояла ее мораль. Вздрагивать всем телом при легком прикосновении руки — в этом заключалась ее метафизика.
Я почти столь же страшусь вестей о моем корабле, как неизвестности. Неизвестность – все-таки надежда.
Когда человек трудится над осуществлением какой-то заветной мысли, это придает усилиям его духа и тела мощь и благородство.
В злых мыслях самое страшное то, что злые души постепенно сживаются с ними.
Всякий зародыш гражданских раздоров гибелен, так как он раздувает пламя войны, которое в интересах всех надо погасить.
Когда злой рок начинает выполнять свое дурное намерение, то очень редко бывает, чтобы он великодушно не предупредил свою жертву, подобно забияке, предупреждающему своего противника, чтобы дать тому время принять меры предосторожности.
Смерть — это врата, ведущие к погибели или к спасению.
Короли не сдаются. Человек просто уступает силе.
Странная вещь сердце мужчины: трудно даже поверить, но оно способно любить сразу нескольких женщин, и при этом по-разному.
… Пусть сами женщины скажут, что они предпочитают: будить в мужчинах возвышенную любовь или пылкую страсть?
Уметь довольствоваться счастьем сегодняшним и уповать на бога, помышляя о счастье грядущем, — вот важнейшее правило человеческой личности; кстати сказать, люди меньше всего следуют этому правилу. Порасспросите-ка тех, кто чувствует себя несчастным, и три четверти из них сознаются вам, что они сами шли навстречу первой своей беде, будто искали её…
Никогда не спрашивайте у женщины, за что она Вас любит; довольствуйтесь вопросом: «Любите ли Вы меня?»
Но вы знаете — во всяком счастье всегда чего-то не хватает. Даже Адам среди райского блаженства не чувствовал себя вполне счастливым и вкусил от злосчастного яблока, наградившего всех нас потребностью все знать, а поэтому в течение всей нашей жизни мы ищем то, что нам еще неведомо.
Сложи голову за любовь, но не за политику.
Дружба — это звезда, а любовь только свечка. Вы мне возразите, что бывают различные сорта свечей, и среди этих сортов бывают и приятные: например, розовые, возьмем розовые… они лучше, но хотя бы и розовая, все равно — она сгорает, а звезда блистает вечно.
Так прошло минут десять — целая вечность из мучительных секунд, и каждая из них несла с собою все, что способен породить безумный страх в воображении человека, — целый мир видений.
Валентина, я не скажу вам, что только одну вас люблю на свете, — я люблю свою сестру и зятя, но это любовь нежная, спокойная, совсем не похожая на мое чувство к вам. Когда я думаю о вас, вся моя кровь кипит, мне трудно дышать, сердце бьется, как безумное; все эти силы, весь пыл, всю сверхчеловеческую мощь я вкладываю в свою любовь к вам. Но в тот день, когда вы мне скажете, я отдам их для вашего счастья.
— Жалкое человеческое тщеславие, — сказал Монте-Кристо. — Каждый считает, что он несчастнее, чем другой несчастный, который плачет и стонет рядом с ним.
День состоит из двадцати четырех часов, час из шестидесяти минут, минута из шестидесяти секунд; в восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд можно многое сделать.
Нужда и нищета — синонимы, между которыми целая пропасть.
Счастье и несчастье для сильного равны.
Если обладаешь здравым смыслом, то, поразмыслив, проникаешь в суть вещей лучше всякого ученого…
Кто дрогнет хоть на мгновение, возможно, упустит случай, который именно в это мгновение ему представляет фортуна.
Почему нет окошечка в каждом человеческом сердце, чтобы всякий смог видеть, что там происходит!
Не страх удержал Мерседес от самоубийства, — она нашла утешение в религии, и это спасло её.
Только надуманная любовь поддается укрощению, истинная же не слушает приказов, и спастись от нее нельзя.
— Она здесь, — сказал Бюсси.-Берегитесь!
— Рассержена?
— Вне себя.
— Выражает недовольство?
— О нет! Гораздо хуже: улыбается.
— А народ?
— Народ хранит молчание. Он смотрит на эту женщину с немым ужасом: он ее не знает, но угадывает, какая она.
— А она?
— Она посылает воздушные поцелуи и кусает себе кончики пальцев при этом.
— Дьявол!
— Да, монсеньор, как раз то же самое и мне пришло в голову. Это дьявол. Будьте осмотрительны!
Если счастье мне даровала ошибка, не будьте так жестоки, чтобы исправлять ее.
Вот уже третий раз я пишу вам о том, что люблю вас. Берегитесь, как бы в четвертый раз я не написала, что я вас ненавижу.
Время, милый друг, время доставит удобный случай, а случай дает человеку двойные шансы на выигрыш: чем больше вы поставили, тем больше выйграете, если только умеете ждать.
Чёрт возьми, капитан! Не всякий бой можно выиграть!
— Этот гасконец необычайно сообразителен! — с восхищением воскликнул Портос.
— Я очень люблю его слушать, — сказал Атос. — Меня забавляет его произношение. — Этот гасконец необычайно сообразителен! — с восхищением воскликнул Портос.
— Я очень люблю его слушать, — сказал Атос. — Меня забавляет его произношение.
— Если вы смеетесь и сомневаетесь в моих словах, — сказал Арамис, — вы больше ничего не узнаете.
— Мы верим, как магометане, и немы, как катафалки, — сказал Атос.
Головы высоких людей видны издалека, а у кардинала хорошее зрение.
Что за гадость вы тут сделали? — сказал Портос, когда глава альгвазилов удалился вслед за своими подчиненными и четыре друга остались одни. — Как не стыдно! Четверо мушкетеров позволяют арестовать несчастного, прибегшего к их помощи! Дворянин пьет с сыщиком!
Один за всех, и все за одного — это отныне наш девиз!
Налёт провинциальной нерешительности — этот хрупкий цветок, этот пушок персика — был быстро унесен вихрем не слишком-то нравственных советов, которыми три мушкетера снабжали своего друга.
С достатком сопряжено множество аристократических мелочей, которые приятно сочетаются с красотой. Тонкий, сверкающий белизной чулок, кружевной воротничок, изящная туфелька, красивая ленточка в волосах не превратят уродливую женщину в хорошенькую, но хорошенькую сделают красивой, не говоря уж о руках, которые от всего этого выигрывают.
Печально все же, — вновь заговорил де Тревиль, — что в такое злосчастное время, как наше, самая чистая жизнь, самая неоспоримая добродетель не может оградить человека от позора и преследований.
Для тех, кто попадает в Бастилию, не бывает никакого «потом».
Много нашлось бы таких, которые могли считать своим девизом слово «сильный» — вторую часть надписи в гербе де Тревилей, но мало кто из дворян мог претендовать на эпитет «верный», составлявший первую часть этой надписи. Тревиль это право имел.
— Однако вы играли с нами, не зная наших имен, — заметил Атос, — и даже выиграли у нас двух лошадей.
— Вы правы, но тогда мы рисковали только деньгами, на этот раз мы рискуем жизнью: играть можно со всяким, драться — только с равным.
Случается, что мелкое препятствие может помешать достижению великой цели.
И влюбленные продолжали свой путь, спокойные и счастливые, как два избранника небес…
В политике, мой милый, нет людей, а есть идеи; нет чувств, а есть интересы. В политике не убивают человека, а устраняют препятствие, только и всего.
Только любимый монарх — монарх законный.
Желать немедленной удачи — это значит требовать от провидения слишком многого.
Иные предприятия кажутся столь несбыточными, что даже не приходит в голову браться за них; какой-то инстинкт заставляет избегать их.
Когда меня оскорбляют, я не лишаюсь чувств — я мщу за себя, слышите?
Никакая дружба не выдержит разоблачения тайны, особенно если эта тайна уязвляет самолюбие; к тому же мы всегда имеем известное нравственное превосходство над теми, чья жизнь нам известна.
… чем больше в сердце гордости, тем труднее бывает покорить его.
Ведь воспоминания не так стесняют, как живое существо, хотя иной раз воспоминания терзают душу!
Посмотрите, какая простота в обращении, какая грация в движениях! Вот это женщина, а все остальные манекены.
В похвалах, в самом тоне льстеца всегда заключается тонкий яд, действующий даже на самых сильных духом людей.
Я любитель привидений. Я никогда не слыхал, чтобы мертвецы за шесть тысяч лет наделали столько зла, сколько его делают живые за один день.
Скупость сушит душу.
Счастье в одиночестве — не полное счастье.
— Неужели мир населен только тиграми и крокодилами?
— Да, но только двуногие тигры и крокодилы куда опаснее всех других.
Женщина священна; женщина, которую любишь, — священна вдвойне.
Говорят, что сердца, воспламененные препятствиями, охладевают в благополучии!
В этом мире нет ни счастья, ни несчастья, то и другое постигается лишь в сравнении. Только тот, кто был беспредельно несчастлив, способен испытать беспредельное блаженство.
Смерть, как и жизнь, таит в себе и страдания и наслаждения; надо лишь знать ее тайны.
Смотря по тому, приветливо или враждебно мы ее встречаем, смерть для нас либо друг, который нежно убаюкивает нас, либо недруг, который грубо вырывает нашу душу из тела.
— Полуденный отдых у каторжников! Вот и жалей их после этого! — сказал аббат.
— А как же, — заметил Кадрусс. — Нельзя все время работать, мы не собаки.
— К счастью для собак, — сказал Монте-Кристо.
Каждый оскорбленный может обратиться к королю, и он рассудит. Но когда оскорбитель сам король, нужно обращаться лишь к Богу — и он отомстит.
Народ — это взрослый ребёнок, которого надо только приласкать, и он будет нем, тих и кроток, как ягнёнок.
К несчастью, первая потребность народа после победы состоит в том, чтобы всё разрушить.
Народ — это голодный лев, который лижет только ту руку, что его кормит, кому бы она ни принадлежала.
От графа Монте-Кристо может чего-нибудь требовать только граф Монте-Кристо.
Пафос — это почти экзальтация; а экзальтация возносит душу над всем земным.
Будем бороться женским оружием: моя сила в моей слабости.
Большим преступникам предназначен в жизни определенный путь, на котором они преодолевают все препятствия и избавляются от всех опасностей вплоть до того часа, когда по воле провидения, уставшего от их злодеяний, наступает конец их беззаконному благополучию.
А вдруг тот, кого ты ждешь, непостоянен, а если не он, непостоянно море?
Труп врага всегда пахнет хорошо.
Существуют три вида аппетита. Первый, когда испытываешь голод, непреодолимое чувство, при котором не до капризов в еде, когда даже глоток воды во рту кажется изысканной закуской. Второй вид аппетита — когда садишься за стол, не испытывая при этом чувства голода, но, отведав какое-либо отменное блюдо, понимаешь, сколь верна поговорка «Аппетит приходит во время еды». Третий же вид аппетита пробуждается при виде какого-либо изысканного кушанья, появившегося к концу трапезы, когда желудок уже полон и ваши сотрапезники без угрызения совести покинули стол.
Женщина сотворена нам на погибель, и она источник всех наших бед.
Быть вежливым и предупредительным не значит ещё быть трусом.
Ключи открывают не только те двери, для которых созданы.
Долгие разговоры являются счастливой привелегией людей, которым нечего сказать друг другу.
Двое мужчин обманываются, подавая друг другу руки. Мужчина и женщина обманываются целуясь.
Во время нервного кризиса, после таких великих потрясений, люди ревниво относятся к своей душевной боли, как скупец к своим сокровищам, и полагают врагом всякого, кто попытается отнять у них малейшую частицу.
Несчастная Россия: повесить и то не умеют.
Инстинктивная ненависть неистрибима: ничто не может её загасить;иногда слой покрывает её, но под ним она раскаляется ещё сильнее.
Каждая женщина скажет, что между красотой любовника и красотою мужа огромная разница.
Люди иногда не столь глупы, как кажутся.
Силы вырастают в борьбе.
Без наслаждений нет счастья на земле.
Мужчина есть существо несовершенное, стоящее ниже любой самой обыкновенной женщины.
Любовь из всех видов страсти — самая эгоистичная.
Не от того, кто влюблен впервые, можно требовать умения молчать. Первой любви сопутствует такая бурная радость, что ей нужен исход, иначе она задушит влюбленного.

Leave your vote

0 Голосов
Upvote Downvote

Цитатница - статусы,фразы,цитаты
0 0 голоса
Ставь оценку!
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Add to Collection

No Collections

Here you'll find all collections you've created before.

0
Как цитаты? Комментируй!x