Лучшие цитаты из книги Спеши любишь (250 цитат)

Если ты сидишь на чьей-то могиле, то, наверное, должен знать хотя бы немного о том, кто в ней лежит.

Даже матери порой сыплют соль на раны.

Человек понимает, что это любовь, если больше всего на свете ему хочется быть с тем, кого он любит. И он знает, что тот, другой, чувствует тоже самое.

Может быть, я и безответственный, но по крайней мере воспитанный.

— Ты будешь и дальше меня навещать? — спросила она. — Даже потом, когда…
— Я буду приходить, пока тебе хочется меня видеть.

«Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».

Я любил ее – до сих пор не испытывал ничего удивительнее этого чувства.

— Но ты не утратила веры?
— Нет.
Я знал, что нет, хотя сам, кажется, уже готов был разувериться.
— Потому что надеешься поправиться?
— Нет, — ответила Джейми, — просто вера — единственное, что у меня осталось.

Мне нужно было приложить усилия, чтобы поступить в колледж. Я не играл ни в футбол, ни в баскетбол, ни в шахматы, ни в боулинг, не занимался музыкой, не блистал умом – да, черт возьми, практически ничем не блистал. В отчаянии я принялся вспоминать свои коронные трюки, но, честно говоря, насчитал не так уж много. Я умел вязать восемь морских узлов; мог дальше всех пройти босиком по горячему асфальту; балансировал карандашом на кончике пальца в течение тридцати секунд… Вряд ли этого было достаточно, чтобы обеспечить себе поступление в колледж.

Мир еще прекраснее, когда ты улыбаешься.

Пока мужчина тебя слушает и ему интересно, что ты говоришь, его внешность не имеет особого значения.

Люди делятся на два типа: на тех, кто смотрит вперёд лобового стекла своего автомобиля, и на тех, кто постоянно смотрит на зеркало заднего вида.

Забавно, что человека можно знать долгие годы, но совершенно не замечать некоторых черт его характера и лишь случайно открыть их для себя.

Прошлое отбрасывает длинные тени.

Большинство людей испытывают иллюзионную уверенность в том, что они способны контролировать собственную жизнь. На самом деле это совсем не так. Да, можно без особых затруднений решить, что съесть на завтрак или какую одежду надеть. Однако в миг, когда ты делаешь шаг в окружающий мир, ты попадаешь в зависимость от любого человека, который случайно оказывается рядом с тобой. Остаётся надеяться лишь на то, что, пребывая в скверном настроении, он выместит свою злобу не на тебе, а на ком-то другом.

Да и дома его никто не ждёт, разве что мышка случайно пробежит на кухне.

— Послушай, если подобное повторится, может быть, ты попытаешься применить какой-нибудь другой подход. Немного утихомирить его.
— Монтировкой по голове?
— Нет, я подумал о каком-нибудь более изящном средстве.
— Каком же?
— Не знаю. – Генри помолчал, затем снова потер щеку. – Ты никогда не хотел предложить ему массаж ступней?

Со временем я понял, что терапия — это не столько самокопание в кабинете у психолога, сколько выработка полезных навыков, и что еще важнее — претворение их в жизнь. Поэтому в субботу я снова пробежал несколько миль.

Помните, как бы тяжко вам ни было, в жизни всегда остается что-то хорошее, и вы должны быть благодарны за то, что имеете.

Я продолжаю осматриваться, и цветы наводят меня на мысли о пчелах, с которыми связана значительная часть моей жизни. Эти необычные, чудесные существа всегда казались мне занимательными. Разве не удивительно, что наша привычная жизнь в конечном счете сводится к чему-то настолько простому, как пчела, перелетающая с цветка на цветок?

Жизни свойственны крутые повороты, и на разных этапах пути наши мечты и надежды меняются.

Никакое богатство не заменит живых родителей.

Жизнь прокладывает перед нами множество дорог, мы растем, меняемся — и порой, мельком взглянув в зеркало заднего вида, с трудом узнаем себя прежних…

Испытывать вину — нормально. Однако нельзя забывать, что вина — это тоже эмоция, которая, как и прочие, когда-нибудь пройдет. Если, конечно, за нее не держаться.

— По-моему, хуже уже некуда.
— Поверьте, почти всегда есть куда ухудшить ситуацию.

В дороге люди часто предаются размышлениям.

Люди — незавершенные творения.

— И как же мне перестать о ней думать?
— Поможет только одно — работа. Сосредоточьтесь. Полезные привычки помогают справиться с эмоциональным потрясением.

Иногда лучше залечь на дно и какое-то время ни с кем не контактировать.

Люди не лучшим образом реагируют на угрозы.

Оказавшись в больнице, люди ищут поддержки; когда жизни что-то угрожает, стремление к близким становится неодолимым. Похоже, это заложено в человеческой природе.

Какой бы чуткой натурой я себя ни считал, мне оказалось сложно войти в ее положение, в полной мере понять, как протекает ее жизнь. Я хотел ее поддержать, жалел всем сердцем, но себя обмануть не мог: я не сопереживал ей по-настоящему. У каждого есть личный, потаенный мир, куда никогда не попасть другому.

Разговоры о горе или чувстве вины могут немного облегчить боль. И тогда в сердце появится больше места для радости.

Если чувствуешь себя подавленно — выпрямись во весь рост; столкнулся с непосильной задачей — постарайся сбросить напряжение, выполняя легкие дела: сперва один простой шажок, затем — другой.

Мне не особенно нравился спорт. Я знаю, какую пользу он приносит — иначе что же я за доктор? — но бег всегда казался мне довольно нелепым занятием. Если это не бег за футбольным мячом.

— Стресс сильно усложняет жизнь.
— Я думала, стресс — неотъемлемая часть жизни.
— Конечно, именно поэтому его и не вылечить.

За жизненный цикл пчела успевает выполнить разные функции: например, вначале она пчела-гробовщик, затем чистит улей, ухаживает за маткой, кормит личинок или же добывает нектар и пыльцу. А к концу жизни может стать «вышибалой». Дедушка считал, что пчелиные семьи самые совершенные в мире сообщества.

Контролируемые клинические исследования доказали, что пчелиный яд на самом деле помогает пациентам с артритом.

С годами я пришел к выводу, что семья — будто твоя тень солнечным днем, она тут, прямо за спиной, незримо идет следом, что бы ни случилось. Семья всегда рядом.

Всякий раз я сближался с узким кругом знакомых, наивно полагая, что мы останемся друзьями навсегда. Раз уж мы вместе тусуемся, думал я, так продолжится и дальше. Оказалось, дружба работает иначе. Жизнь меняется, люди меняются тоже. Спустя годы лишь несколько приятелей — и то, если повезет — продолжают с тобой общаться. Я не раз задавался вопросом, почему одни люди остаются с тобой на годы, а другие — отдаляются.

Мой прошлый опыт предостерегал: не влюбляйся в женщину, которую скоро предстоит оставить. Ничего хорошего не выйдет. Ей будет больно, мне тоже, и даже если мы не расстанемся сразу, я на собственном опыте усвоил, что расстояние портит любую привязанность.

Нужно смириться с тем, что я не могу контролировать других людей. Я могу влиять только на свое поведение.

В детстве я ходила в церковь по вечерам — в воскресенье и в среду. Как всякая порядочная баптистка. Мне даже нравилось. Мир казался простым и понятным. Став старше, я осознала, что это не так. Бог, как мне говорили, наделил людей свободой, однако я не могла понять, откуда в мире столько боли. Почему Бог, такой добрый и любящий, позволяет невинным людям страдать?

Я очень хотел ей помочь, но по собственному опыту знал: с виной нужно сразиться один на один, в этой битве нет места союзникам.

Медоносные пчелы обожали эти места, как и задумывал дедушка, — по-моему, пчел он любил больше, чем людей. Всю жизнь он увлекался пчеловодством; на участке стояло около двадцати ульев, причем находились они в лучшем состоянии, нежели дом или амбар.

Со мной в элитной школе учились дети авторитетных, преуспевающих родителей, перенимая от них стремление сделать блестящую карьеру. Хорошие оценки здесь никого не удивляли, требовалось больше. От детей ждали свершений в спорте, музыке, а лучше — во всем сразу, и в придачу — популярности у сверстников.

Рэй вырос в семье шахтера, а сейчас, насколько я слышал, служил на атомной подводной лодке «Гавайи». Думаю, отец ему с детства втолковывал: чем меньше на работе свежего воздуха и света — тем лучше.

Отец не просто работал — он все свое время посвящал работе, проводил в офисе семьдесят два часа в неделю, а по выходным играл в гольф с клиентами и политиками. Раз в месяц он устраивал дома прием, куда съезжалось еще больше клиентов и политиков. Безделье, по его мнению, было худшим из зол.

Мое общение с блюстителями закона сводилось к беседам с патрульными на дорогах, двое из которых остановили меня за превышение скорости. Несмотря на мои извинения и вежливость, оба выписали мне штраф, так что с тех пор полицейские внушали мне беспокойство — даже если я ни в чем не провинился.

Жизнь несправедлива. Если люди и должны что-нибудь усвоить в школе, то именно это.

– Человек понимает, что это любовь, если больше всего на свете ему хочется быть с тем, кого он любит, – серьезно сказал я. – И он знает, что тот, другой, чувствует то же самое.

Сначала вы будете улыбаться, а потом плакать – и не говорите, что вас не предупреждали.

Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Оставалось лишь гадать о том, каким образом я влюбился в такую девушку, как Джейми Салливан.

– Я согласна, но при одном условии. Я собрался с духом, искренне надеясь, что Джейми не потребует ничего ужасного. – Каком? – Обещай, что не влюбишься в меня.

– А когда я пригласил тебя на бал, ты заставила меня пообещать, что я не влюблюсь, хотя знала, что так оно и случится.

Я ждал чуда. Чуда не произошло.

Когда наши губы соприкоснулись, я понял, что буду помнить об этом вечно.

Обещай, что не влюбишься в меня.

Я. Плохой парень. Который ест арахис на церковном дворе. Вообразите себе.

Мы улыбались друг другу. Оставалось лишь гадать о том, каким образом я влюбился в такую девушку, как Джейми Салливан.

– Я люблю тебя, Джейми. Ты лучшее, что есть в моей жизни.

Я любил ее – до сих пор не испытывал ничего удивительнее этого чувства.

В семнадцать лет моя жизнь изменилась навсегда. И теперь, сорок лет спустя, проходя по улицам Бофора, я помню все настолько отчетливо, как будто эти события по-прежнему разворачиваются перед моими глазами.

Джейми была не просто моей любимой. Она помогла мне стать тем, кто я есть теперь, показала, как важно помогать ближнему, и терпеливо объяснила, что такое жизнь. Ее жизнелюбие и оптимизм даже во время болезни казались воистину чудесными.

Девчонки, девчонки, девчонки – и никаких контрольных. Вот все, о чем я мог думать.

Я был груб с ней, говорил самые обидные вещи, но Джейми все-таки нашла повод поблагодарить меня. Такая уж она была, и я, наверное, по-настоящему ненавидел ее за это. Точнее, ненавидел себя.

Видеть, как она грустит, было куда хуже, чем мучиться самому.

Любовь к Джейми Салливан, без сомнения, была самым странным событием в моей жизни. Во-первых, до тех пор я и думать не думал о Джейми, хотя мы выросли вместе, а во-вторых, наши отношения развивались необычным образом. Джейми совершенно не походила на Анжелу, которую я поцеловал на первом же свидании. Мы с Джейми вообще не целовались. Я не обнимал ее, не водил в кафе или в кино, не делал ни одной из тех вещей, которыми обычно развлекают девушек, и все-таки я был влюблен.

Я тоже тебя люблю, – прошептала она. Это были слова, которых я так долго ждал.

Лейкемия – это болезнь, которая поражает тело целиком. Спасения от нее нет до тех пор, пока у человека продолжает биться сердце.

Не спрашивайте меня, как это случилось, – до сих пор не нахожу объяснения. Только что я стоял перед ней – а в следующее мгновение, вместо того чтобы сесть, приблизился и взял ее за руку. Взглянул ей в лицо, придвинулся еще ближе, и она не отступила – только глаза слегка расширились. На долю секунды мне показалось, что я поступаю неправильно; помедлил, улыбнулся, и тогда Джейми закрыла глаза и слегка наклонила голову набок, так что наши лица почти соприкоснулись. Поцелуй не продлился долго, он мало походил на те, что можно увидеть в кино, но был по-своему прекрасен. Когда наши губы соприкоснулись, я понял, что буду помнить об этом вечно.

– Я согласна, но при одном условии. Я собрался с духом, искренне надеясь, что Джейми не потребует ничего ужасного.– Каком?– Обещай, что не влюбишься в меня.Я понял, что она шутит, и облегченно вздохнул. Нужно признать, временами Джейми демонстрировала неплохое чувство юмора. Я улыбнулся и пообещал.

Человек понимает, что это любовь, если больше всего на свете ему хочется быть с тем, кого он любит.

Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Дрожь пробежала по моему телу при звуках ее голоса. Я был груб с ней, говорил самые обидные вещи, но Джейми все-таки нашла повод поблагодарить меня. Такая уж она была, и я, наверное, по-настоящему ненавидел ее за это. Точнее, ненавидел себя.

Я еще не говорил вам об этом, но теперь знаю наверняка: иногда чудеса случаются.

– Я буду приходить, пока тебе хочется меня видеть.

– Я согласна, но при одном условии. Я собрался с духом, искренне надеясь, что Джейми не потребует ничего ужасного. – Каком? – Обещай, что не влюбишься в меня.

«Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Джейми была живым воплощением этих слов.

Я не обнимал ее, не водил в кафе или в кино, не делал ни одной из тех вещей, которыми обычно развлекают девушек, и все-таки я был влюблен.

Заляпанная блевотиной, она стояла на крыльце и благодарила меня за вечер. Джейми Салливан по-настоящему могла свести с ума.

Просто сплетня – это одно, а грязная сплетня – совсем другое.

Вдобавок ко всему прочему одна черта в Джейми по-настоящему сводила меня с ума – она всегда была чертовски жизнерадостна вне зависимости от того, что творилось вокруг.

– Я люблю тебя, Джейми, – повторил я, и на этот раз она не испугалась. Наши взгляды встретились; я увидел, как у нее начинают сиять глаза. Джейми вздохнула, потупилась, провела рукой по волосам, потом снова посмотрела на меня… Я поцеловал ей руку и улыбнулся. – Я тоже тебя люблю, – прошептала она. Это были слова, которых я так долго ждал.

А потом спросил: – Ты выйдешь за меня замуж?

Человек понимает, что это любовь, если больше всего на свете ему хочется быть с тем, кого он любит.

Я впервые сказал эти слова кому-то за пределами своей семьи. До сих пор мне казалось, что это будет очень трудно, но сейчас я как никогда был уверен в том, что говорю.

Любовь к Джейми Салливан, без сомнения, была самым странным событием в моей жизни.

Эти образы проплывали в моей голове; я затаил дыхание и посмотрел на Джейми, затем огляделся, изо всех сил пытаясь хранить спокойствие, и снова перевел взгляд на нее. Мы улыбались друг другу. Оставалось лишь гадать о том, каким образом я влюбился в такую девушку, как Джейми Салливан.

В наших поцелуях было что-то нежное и трогательное – и мне вполне хватало.

В семнадцать лет моя жизнь изменилась навсегда.

Прошло сорок лет, но я по-прежнему помню все.

Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Я наблюдал за тем, как ветерок играет у нее в волосах, и понимал, что сейчас не время притворяться.

– Я люблю ее, – закончил я. – Знаю, – отозвался Хегберт. – И поэтому не хочу, чтобы ей было больно.

Я отчаянно хотел стать для нее островком надежды, который был ей так нужен, и не мог.

Мои родители принарядились, и я тоже; в знак приветствия мама поцеловала гостью в щеку. Я невольно подумал, что она преуспела в этом раньше меня.

Обещай, что не влюбишься в меня.

Она преподнесла мне самый ценный подарок в моей жизни – все равно что отдала кусок самой себя, хотя, возможно, я никогда не открою эту Библию и не буду читать ее, как она.

Поцелуй не продлился долго, он мало походил на те, что можно увидеть в кино, но был по-своему прекрасен. Когда наши губы соприкоснулись, я понял, что буду помнить об этом вечно.

Любовь к Джейми Салливан, без сомнения, была самым странным событием в моей жизни.

Джейми была не просто моей любимой. Она помогла мне стать тем, кто я есть теперь, показала, как важно помогать ближнему, и терпеливо объяснила, что такое жизнь. Ее жизнелюбие и оптимизм даже во время болезни казались воистину чудесными.

Я начал понимать, что с Джейми порой спускаешься с небес на землю быстрее, чем успеваешь моргнуть глазом.

Я невольно подумал, что она преуспела в этом раньше меня.

Я не играл ни в футбол, ни в баскетбол, ни в шахматы, ни в боулинг, не занимался музыкой, не блистал умом – да, черт возьми, практически ничем не блистал.

Это воздух моей юности, моих семнадцати лет.

Я люблю ее, – закончил я. – Знаю, – отозвался Хегберт. – И поэтому не хочу, чтобы ей было больно.

Джейми научила меня прощать. Я понял это в тот день, когда ее навестили Эрик и Маргарет. Джейми не таила зла. Она жила так, как предписано Библией. Она была не только ангелом, который спас Тома Торнтона. Она была ангелом, который спас нас всех.

Я любил Джейми так сильно, что ее болезнь меня не смущала. Не важно, что мы мало пробудем вместе. Я хотел лишь поступить так, как подсказывало сердце; чувствовал, что впервые Бог явил мне свою волю, и понимал: ослушаться невозможно.

Если честно – пригласить Джейми на свидание было маминой идеей. За пару дней до этого я поделился с ней своими переживаниями.

Я облегченно вздохнул, все еще не веря в то, что действительно ее пригласил. Катил по улицам, украшенным фонариками, и через городской сквер, а потом потянулся и взял Джейми за руку; в довершение этого прекрасного вечера она ее не отняла.

Все обрело смысл и тут же его утратило.

Я по-прежнему люблю Джейми и не снимаю кольца. За все эти годы у меня ни разу не возникло желание его снять.

Джейми была не просто моей любимой. Она помогла мне стать тем, кто я есть теперь, показала, как важно помогать ближнему, и терпеливо объяснила, что такое жизнь.

Перед лицом Бога и людей я поклялся любить Джейми в болезни и в здравии и чувствовал себя правым, как никогда.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она. Это были слова, которых я так долго ждал.

Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Сначала мы были единственной парой на танцполе, и все наблюдали за нами. Наверное, окружающие поняли, что́ мы испытываем друг к другу, и вспомнили собственную юность. Я видел, как люди грустно улыбаются. В полумраке, под звуки медленной мелодии, я прижал Джейми к себе и закрыл глаза, размышляя о том, может ли жизнь быть еще прекраснее, и понимая, что нет.

Мой отец меня не любил, и поэтому я стал стриптизером.

Джейми повторила это вновь, и мир для меня опустел…

Я. Плохой парень. Который ест арахис на церковном дворе. Вообразите себе.

Говорю это не в виде повеления, но усердием других испытываю искренность и вашей любви.

Если мне и суждено было чему-нибудь научиться у Джейми за минувшее время, так это тому, что судить человека следует по его деяниям, а не мыслям или намерениям.

Ты ведь по-настоящему ее любишь? – Всем сердцем.Такой печальной я еще никогда ее не видел.– И что оно тебе подсказывает?– Не знаю. – Может быть, – мягко произнесла мама, – ответ проще, чем ты думаешь?

Прошло сорок лет, но я по-прежнему помню все. Возможно, я стал старше и мудрее, потому что прожил с тех пор целую жизнь, но воспоминания об этом дне не покинут меня, пока смерть не придет и за мной. Я по-прежнему люблю Джейми и не снимаю кольца. За все эти годы у меня ни разу не возникло желание его снять.

Я листал ежегодник, пока не наткнулся на фотографию Джейми Салливан, помедлил секунду и перевернул страницу, выругав себя за столь нелепую мысль.

И ты, Эрик?

И кто поручится, что Скрудж вновь не впадет в грех? В пьесе об этом ничего не говорится, зрители вроде как принимают все на веру, но Хегберт не доверял призракам, если не мог удостовериться, что их послал Бог.

Четырнадцатого февраля, в День святого Валентина, Джейми выбрала для чтения отрывок из Послания к коринфянам, который много для нее значил. Она призналась, именно его хотела слышать на своей свадьбе. Там говорилось: «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Джейми была живым воплощением этих слов.

Я легонько приподнял ее голову за подбородок и заставил взглянуть на меня.– Ты удивительный человек, Джейми. Ты красивая, добрая, деликатная… ты именно такая, каким бы я хотел быть и сам. Если людям это не нравится, если они считают тебя странной – это их проблемы.В сероватом свете холодного зимнего дня я увидел, что нижняя губа у нее начинает дрожать. Со мной происходило то же самое; я вдруг ощутил, что сердце бешено колотится. Взглянул ей в глаза, улыбаясь и понимая, что больше не в силах таиться. – Я люблю тебя, Джейми. Ты лучшее, что есть в моей жизни.

Сначала мы были единственной парой на танцполе, и все наблюдали за нами. Наверное, окружающие поняли, что́ мы испытываем друг к другу, и вспомнили собственную юность. Я видел, как люди грустно улыбаются. В полумраке, под звуки медленной мелодии, я прижал Джейми к себе и закрыл глаза, размышляя о том, может ли жизнь быть еще прекраснее, и понимая, что нет.

Если мне и суждено было чему-нибудь научиться у Джейми за минувшее время, так это тому, что судить человека следует по его деяниям, а не мыслям или намерениям

Я люблю тебя, Джейми, – повторил я, и на этот раз она не испугалась. Наши взгляды встретились; я увидел, как у нее начинают сиять глаза. Джейми вздохнула, потупилась, провела рукой по волосам, потом снова посмотрела на меня… Я поцеловал ей руку и улыбнулся. – Я тоже тебя люблю, – прошептала она.

Он не объяснял мне правила поведения специально – они были написаны на его лице, когда Хегберт в первый раз оставил нас вдвоем, и гласили, что для меня открыта только гостиная. Джейми по-прежнему неплохо справлялась с недугом, хотя зима выдалась суровая. В конце января целых полторы недели дул холодный ветер, а затем трое суток подряд лил дождь. В такую погоду Джейми не хотелось покидать дом, хотя мы порой выходили ненадолго на крыльцо, чтобы подышать свежим морским воздухом. И каждый раз я тревожился за нее.

К Тебе, Господи, взываю: твердыня моя! не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу. Услышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к святому храму Твоему.

Кстати, «великолепно» было ее любимым словом, если не считать фирменного «приве-е-ет».

Она не только ездила каждый август в христианский лагерь, но и читала Библию на переменах в школе. В моем представлении это было слишком даже для дочери священника. Как угодно, но штудировать послания апостола Павла куда менее увлекательно, нежели флиртовать.

Может быть, все случившееся, как сказала бы Джейми, воля Божья? Может быть, Бог хотел, чтобы я в нее влюбился?

Почему, размышлял я, мой мир внезапно рухнул? Почему это случилось именно с ней? Не кроется ли в этом .

Мы начали общаться лишь пару месяцев назад, а наша любовь длилась всего восемнадцать дней. Эти дни казались вечностью, но теперь, глядя на Джейми, я думал лишь о том, сколько ей еще осталось.

Я люблю тебя, Джейми. Ты лучшее, что есть в моей жизни. Я впервые сказал эти слова кому-то за пределами своей семьи.

В полумраке, под звуки медленной мелодии, я прижал Джейми к себе и закрыл глаза, размышляя о том, может ли жизнь быть еще прекраснее, и понимая, что нет.

Любовь к Джейми Салливан, без сомнения, была самым странным событием в моей жизни. Во-первых, до тех пор я и думать не думал о Джейми, хотя мы выросли вместе, а во-вторых, наши отношения развивались необычным образом.

Мы смотрели друг на друга при слабом свете ущербной луны; я уже готов был поцеловать Джейми.

Мы улыбались друг другу. Оставалось лишь гадать о том, каким образом я влюбился в такую девушку, как Джейми Салливан.

Я говорил негромко, чтобы не разбудить малышку, и изо всех сил старался скрыть свое волнение.

Я взглянул на Джейми. На ее лице играли блики, и она казалась необычайно красивой.

Я выдохнул и улыбнулся в ответ, стараясь не терять самообладания.

Она была первой девушкой, с которой я поцеловался «по-французски» (хотя при этом мы так сильно стукнулись зубами, что у меня искры из глаз посыпались).

– Человек понимает, что это любовь, если больше всего на свете ему хочется быть с тем, кого он любит.

Не хочу провожать тебя домой, не хочу, чтобы люди обо мне болтали, не хочу проводить с тобой время! Ты ведешь себя так, будто мы друзья, но мы не друзья! И пусть все это поскорее закончится, чтобы я мог вернуться к нормальной жизни!

Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине.

Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится.

Это были слова, которых я так долго ждал…

В ожидании ужина мы держались за руки и разговаривали о том, что произошло за последние несколько месяц.

Не могу описать, что я чувствовал в ту минуту. Любовь, гнев, скорбь, надежда, страх – все сразу.

И только глаза, добрые синие глаза, были по-прежнему прекрасны. Никогда не видел человека красивее.

И все-таки она по-прежнему была красива.

Я начал молиться о чуде. Ведь чудеса то и дело случаются – я читал об этом в газетах.

Мы начали общаться лишь пару месяцев назад.

Джейми, милая Джейми умирает. Моя Джейми.

Спасибо за доверие, – отозвался я. – Не факт, что последую твоему совету, но без дела, конечно, не останусь.

Дрожь пробежала по моему телу при звуках ее голоса…

Не то чтобы она мне совсем не нравилась или что-то в этом роде – поймите меня правильно, – но когда приходится проводить с каким-то человеком по нескольку часов ежедневно (и предстоит делать это по крайней мере еще неделю), ты невольно боишься сотворить что-нибудь такое, что испортит следующий день для вас обоих.

– Ты удивительный человек, Джейми. Ты красивая, добрая, деликатная… ты именно такая, каким бы я хотел быть и сам. Если людям это не нравится, если они считают тебя странной – это их проблемы. В сероватом свете холодного зимнего дня я увидел, что нижняя губа у нее начинает дрожать. Со мной происходило то же самое; я вдруг ощутил, что сердце бешено колотится. Взглянул ей в глаза, улыбаясь и понимая, что больше не в силах таиться. – Я люблю тебя, Джейми. Ты лучшее, что есть в моей жизни.

– Человек понимает, что это любовь, если больше всего на свете ему хочется быть с тем, кого он любит.

Иногда мне хочется вернуться в прошлое и исправить ошибки, но я понимаю, что тогда уйдет и радость.

Эрик частенько делался жертвой душеспасительных бесед. За глаза мой приятель называл Джейми «Армия спасения» и утверждал, что она легко могла бы сделаться бригадным генералом.

Иногда мне хочется вернуться в прошлое и исправить ошибки, но я понимаю, что тогда уйдет и радость. Поэтому смиряюсь со своими воспоминаниями и принимаю все как есть.

Джейми выбрала для чтения отрывок из Послания к коринфянам, который много для нее значил. Она призналась, именно его хотела слышать на своей свадьбе. Там говорилось: «Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а порадуется истине. Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».

Мы начали читать Библию вместе. Это казалось самым разумным решением, но сердце по-прежнему твердило мне, что можно сделать нечто большее. Ночами я лежал без сна и думал, что именно. Чтение Библии позволило нам на чем-то сосредоточиться, и внезапно наши отношения улучшились – возможно, потому, что я уже не так боялся обидеть Джейми. Что может быть правильнее, чем читать Библию? Хотя я не знал и половины того, что знала Джейми, та, видимо, оценила мой жест; иногда, когда мы читали, она клала мне руку на колено и прислушивалась к моему голосу. Порой, сидя рядом с ней на кушетке, я смотрел в Библию и наблюдал за Джейми краем глаза; когда попадался какой-нибудь трудный абзац, или псалом, или притча, я спрашивал, что она думает об этом. У Джейми всегда находился ответ, и я кивал. Иногда она сама меня спрашивала, и я старался изо всех сил, хотя иногда, честно говоря, просто блефовал, и, разумеется, Джейми это понимала. «Ты действительно так считаешь?» – спрашивала она; я размышлял и делал вторую попытку.

Через час я наткнулся на подчеркнутый абзац – видимо, Джейми выделила его, поскольку он что-то для нее значил. Вот что там говорилось: «К Тебе, Господи, взываю: твердыня моя! не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу. Услышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к святому храму Твоему». Я закрыл Библию со слезами на глазах, не в силах дочитать до конца.

– Ты тоже думаешь, что я странная? – спросила она. То, как она это сказала, поразило меня в самое сердце. Мы уже почти дошли до дома, когда я остановился, притянул Джейми к себе и поцеловал; она потупилась. Я легонько приподнял ее голову за подбородок и заставил взглянуть на меня. – Ты удивительный человек, Джейми. Ты красивая, добрая, деликатная… ты именно такая, каким бы я хотел быть и сам. Если людям это не нравится, если они считают тебя странной – это их проблемы. В сероватом свете холодного зимнего дня я увидел, что нижняя губа у нее начинает дрожать. Со мной происходило то же самое; я вдруг ощутил, что сердце бешено колотится. Взглянул ей в глаза, улыбаясь и понимая, что больше не в силах таиться. – Я люблю тебя, Джейми. Ты лучшее, что есть в моей жизни.

– Я тоже кое-что тебе принесла, – наконец прошептала Джейми. Она смотрела на елку; я проследил ее взгляд. Подарок лежал там, полускрытый за подставкой. Я потянулся, достал прямоугольный, довольно увесистый сверток и положил его на колени, не открывая. – Открой, – потребовала Джейми, глядя на меня. – Ты не можешь подарить ее мне, – шепотом сказал я, уже догадавшись, что внутри. Я просто не мог в это поверить. Руки у меня начали дрожать. – Пожалуйста, – повторила она ласково, – открой. Хочу, чтобы она была у тебя. Я неохотно развернул подарок и осторожно взял его в руки, боясь повредить. Я смотрел на него как зачарованный, потом медленно коснулся пальцами истертой кожи. Глаза наполнились слезами. Джейми взяла меня за руку. Ладонь у нее была мягкая и теплая. Я просто не знал, что сказать. Она подарила мне свою Библию.

Третий день выдался совсем никудышным. Я подсчитал деньги и не поверил собственным глазам. Всего одиннадцать долларов пятьдесят два цента. Эти жестянки стояли в кафе и магазинах на набережной, где постоянно ошивались туристы и подростки. Я невольно подумал, какие мы на самом деле придурки.

Я видел эти жестянки в закусочной «У Сесиль» и в фойе кинотеатра. Мы с друзьями частенько бросали в них крышки от бутылок, когда кассир не смотрел, и хихикали над тем, что нам удалось надуть Джейми. Мы воображали, как она вскрывает одну из жестянок, надеясь обнаружить там что-нибудь ценное, но не находит ничего, кроме мусора. Иногда бывает чертовски неприятно вспоминать свои былые выходки.

Я пошел вперед; немного погодя Джейми двинулась следом. Всю дорогу она держалась в нескольких метрах позади и не пыталась завязать разговор, пока мы не добрались до дома. Я уже собрался уходить, когда она сказала: – Спасибо, что проводил, Лэндон. Дрожь пробежала по моему телу при звуках ее голоса. Я был груб с ней, говорил самые обидные вещи, но Джейми все-таки нашла повод поблагодарить меня. Такая уж она была, и я, наверное, по-настоящему ненавидел ее за это. Точнее, ненавидел себя.

Вдобавок ко всему прочему одна черта в Джейми по-настоящему сводила меня с ума – она всегда была чертовски жизнерадостна вне зависимости от того, что творилось вокруг. Она никому не говорила гадостей, даже тем из нас, кто был с ней нелюбезен. Шагая по улице, Джейми напевала и махала рукой прохожим. Когда она продавала лимонад или печенье, от покупателей не было отбоя. Все взрослые в нашем городе обожали ее. «Какая милая девочка, – говорили они, когда речь заходила о Джейми. – Мир стал бы намного лучше, если бы таких, как она, было больше».

Джейми всегда носила с собой Библию; если одного Хегберта было недостаточно, чтобы держать мальчишек на расстоянии, то Священное Писание оказалось мощным оружием. Лично я относился к Библии как всякий нормальный подросток, но Джейми, судя по всему, извлекала из нее удовольствие, совершенно мне непонятное. Она не только ездила каждый август в христианский лагерь, но и читала Библию на переменах в школе.

В полумраке, под звуки медленной мелодии, я прижал Джейми к себе и закрыл глаза, размышляя о том, может ли жизнь быть еще прекраснее, и понимая, что нет. Я любил ее – до сих пор не испытывал ничего удивительнее этого чувства.

Оставалось лишь гадать о том, каким образом я влюбился в такую девушку, как Джейми Салливан.

Я понял, что она шутит, и облегченно вздохнул. Нужно признать, временами Джейми демонстрировала неплохое чувство юмора. Я улыбнулся и пообещал.

На ее губах играла легкая улыбка. – Я согласна, но при одном условии. Я собрался с духом, искренне надеясь, что Джейми не потребует ничего ужасного. – Каком? – Обещай, что не влюбишься в меня.

Иными словами, это была девочка, рядом с которой все мы казались плохими.

Я пролежал всю ночь без сна, медленно проникаясь осознанием собственного ничтожества.

Господь может все. Он внемлет нашим молитвам.

Тебе страшно? Я думал, она ответит «нет», скажет что-нибудь мудрое или попытается объяснить, что это все воля Божья. Джейми посмотрела в сторону. – Да, – наконец сказала она. – Очень. – Тогда зачем ты это скрываешь? – Я не скрываю. Просто думаю об этом, когда одна. – Потому что не доверяешь мне? – Нет, – возразила Джейми. – Потому что тогда тебе тоже будет страшно.

Наверное, окружающие поняли, что́ мы испытываем друг к другу, и вспомнили собственную юность.

Мы с Джейми вообще не целовались. Я не обнимал ее, не водил в кафе или в кино, не делал ни одной из тех вещей, которыми обычно развлекают девушек, и все-таки я был влюблен.

В маленьком городе невозможно просто войти в магазин и взять жестянку, не поболтав с хозяином и не поздоровавшись со знакомыми. Исключено.

И совесть мучила меня вовсе не потому, что пьеса все-таки удалась. Скорее потому, что Джейми неизменно была со мной мила. Я понимал, что ошибся.

Нам пора было готовиться, и я зашагал в мужскую.

Дома он такой же, как в церкви?

Джейми совершенно не походила на Анжелу, которую я поцеловал на первом же свидании. Мы с Джейми вообще не целовались. Я не обнимал ее, не водил в кафе или в кино, не делал ни одной из тех вещей, которыми обычно развлекают девушек, и все-таки я был влюблен. А главное, я по-прежнему не понимал, как Джейми относится ко мне.

Мы замолчали; я не сразу понял, что настала моя очередь спрашивать. – А ты? Чего ты хочешь в будущем? Джейми отвернулась и посмотрела куда-то вдаль – я попытался угадать, о чем она думает, но ее лицо тут же обрело обычное выражение. – Я хочу выйти замуж, – негромко произнесла она. – Чтобы отец повел меня к алтарю и чтобы в церкви было много-много народу. – И все? – Я, в общем, не питал отвращения к мысли о свадьбе, но мне отчего-то показалось нелепым считать брак смыслом жизни. – Да, – ответила Джейми. – Это все, чего я хочу. Я заподозрил, что она боится закончить, как мисс Гарбер, и попытался приободрить ее, хотя сама идея по-прежнему казалась довольно глупой.

Джейми с улыбкой похлопала меня по руке. Было так приятно.

Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего.

Человек понимает, что это любовь, если больше всего на свете ему хочется быть с тем, кого он любит.

Отец положил вилку с куском свиной отбивной и окинул меня сердитым взглядом.

Наверное, на то была воля Божья, чтобы я проходила мимо. Вы ведь ему поможете?

Главный герой, Том Торнтон, некогда был очень религиозен, но пережил кризис веры, когда его жена умерла родами.

Я помню, как мы с мамой ходили на предвыборные мероприятия, дабы продемонстрировать избирателям, что Картер – настоящий семьянин. Мы видели эти надписи; попадались названия вроде Отуэй или Сэвэн-Спрингз.

Таким образом, мой отец – господин конгрессмен – был большой шишкой, и все, включая старину Хегберта, его знали.

Под своей фамилией она написала перечень целей, которые нам предстояло достичь в течение года. Номером первым значилось «самовнушение», далее «самоанализ» и, наконец, «самореализация».

Стоя так, мы произнесли клятву и надели кольца. Хегберт наблюдал за нами; когда мы закончили, он объявил нас мужем и женой. Я нежно поцеловал Джейми и взял ее за руку; мама начала плакать. Перед лицом Бога и людей я поклялся любить Джейми в болезни и в здравии и чувствовал себя правым, как никогда.

Хегберт наблюдал за нами; когда мы закончили, он объявил нас мужем и женой. Я нежно поцеловал Джейми и взял ее за руку; мама начала плакать. Перед лицом Бога и людей я поклялся любить Джейми в болезни и в здравии и чувствовал себя правым, как никогда. Это был самый прекрасный момент в моей жизни.

Я улыбнулся; Джейми ответила слабым пожатием руки, как бы всецело доверяясь мне. Ободренный, я придвинулся ближе и собрался с духом. А потом спросил: – Ты выйдешь за меня замуж?

Джейми смотрела в сторону; она заметно погрустнела. – Даже и не знаю, что я теперь могу сделать, – мягко сказала она. – Но ты бы сделала, если бы могла? Не могу описать, что я чувствовал в ту минуту. Любовь, гнев, скорбь, надежда, страх – все сразу. Джейми с любопытством взглянула на меня, и я задышал ровнее. Вдруг понял, что никогда не испытывал таких чувств, как сейчас. Встретив ее взгляд, я в миллионный раз пожелал, чтобы можно было все исправить. Я бы отдал жизнь, чтобы спасти Джейми. Мне хотелось поделиться с ней своими мыслями, но тут она заговорила, и буря в моей душе улеглась.

Библия по-прежнему лежала раскрытой там, где я ее оставил; хотя Джейми спала, я ощутил необходимость почитать. Я начал наугад и прочел следующее: «Говорю это не в виде повеления, но усердием других испытываю искренность и вашей любви». Снова подступили слезы; когда я уже готов был разрыдаться, значение этих слов вдруг стало предельно ясно. Бог наконец ответил мне, и я понял, что делать.

Почему, размышлял я, мой мир внезапно рухнул? Почему это случилось именно с ней? Не кроется ли в этом какой-нибудь важный жизненный урок? Может быть, все случившееся, как сказала бы Джейми, воля Божья? Может быть, Бог хотел, чтобы я в нее влюбился?

Джейми, милая Джейми, она теперь спала сутками, даже когда я с ней разговаривал, и не просыпалась при звуках моего голоса; ее дыхание было редким и слабым. Я сидел у постели, часами смотрел на нее и думал о своей любви. Прижимал руку Джейми к своему сердцу и чувствовал, как исхудали ее пальчики. Мне хотелось плакать, но вместо этого я отворачивался к окну.

Джейми продолжала: – Я счастлива, Лэндон. Честное слово. У меня необыкновенный отец, который рассказал мне о Боге. И я делала для людей все, что могла. – Она помолчала и взглянула мне в глаза: – Я даже успела влюбиться и испытать взаимность.

Я засмеялся сквозь слезы и немедленно ощутил укол совести.

Джейми пожала мою руку в ответ. Она буквально светилась. – Я люблю тебя, Джейми, – повторил я, и на этот раз она не испугалась. Наши взгляды встретились; я увидел, как у нее начинают сиять глаза. Джейми вздохнула, потупилась, провела рукой по волосам, потом снова посмотрела на меня… Я поцеловал ей руку и улыбнулся. – Я тоже тебя люблю, – прошептала она. Это были слова, которых я так долго ждал.

– Почему ты мне не сказала? Я долго не решался задать ей этот вопрос, но размышлял над ним постоянно. Той ночью я не спал; меня охватывали то ужас, то безразличие, то грусть, то гнев – и так до рассвета. Я мечтал о чуде и молился, чтобы происходящее оказалось кошмарным сном.

В глубине души я понимал – ничего не изменится. Я обнял Джейми, не зная, что еще можно сделать; мои глаза наполнились слезами. Я отчаянно хотел стать для нее островком надежды, который был ей так нужен, и не мог.

Я люблю тебя, Джейми. Ты лучшее, что есть в моей жизни. Я впервые сказал эти слова кому-то за пределами своей семьи. До сих пор мне казалось, что это будет очень трудно, но сейчас я как никогда был уверен в том, что говорю. Как только я замолк, Джейми склонила голову и заплакала, прижимаясь ко мне. Я обнял ее, пытаясь понять, в чем дело. Она была худенькая; мне впервые пришло в голову, что она запросто помещается у меня в объятиях. За минувшие полторы недели Джейми похудела; я вспомнил, что в кафе она почти не притрагивалась к еде. Она плакала очень долго, и я не знал, что думать. Не знал, что она чувствует. И все-таки ни о чем не жалел. Правда есть правда – а я пообещал Джейми, что не стану ей лгать.

То, как она это сказала, поразило меня в самое сердце. Мы уже почти дошли до дома, когда я остановился, притянул Джейми к себе и поцеловал; она потупилась. Я легонько приподнял ее голову за подбородок и заставил взглянуть на меня. – Ты удивительный человек, Джейми. Ты красивая, добрая, деликатная… ты именно такая, каким бы я хотел быть и сам. Если людям это не нравится, если они считают тебя странной – это их проблемы.

Мы снова целовались, хотя и не на каждом свидании, и я даже не думал о том, чтобы зайти дальше. В этом не ощущалось необходимости. В наших поцелуях было что-то нежное и трогательное – и мне вполне хватало. Чем дольше я общался с Джейми, тем сильнее убеждался, что окружающие, включая меня, всю жизнь ее недооценивали.

Сначала мы были единственной парой на танцполе, и все наблюдали за нами. Наверное, окружающие поняли, что́ мы испытываем друг к другу, и вспомнили собственную юность. Я видел, как люди грустно улыбаются. В полумраке, под звуки медленной мелодии, я прижал Джейми к себе и закрыл глаза, размышляя о том, может ли жизнь быть еще прекраснее, и понимая, что нет. Я любил ее – до сих пор не испытывал ничего удивительнее этого чувства.

Джейми по-прежнему не отрываясь смотрела на океан. Видимо, она решила, что речь об Анжеле, но теперь-то мне ясно, что мои чувства к ней совершенно не походили на то, что я испытывал к Джейми.

На долю секунды мне показалось, что я поступаю неправильно; помедлил, улыбнулся, и тогда Джейми закрыла глаза и слегка наклонила голову набок, так что наши лица почти соприкоснулись. Поцелуй не продлился долго, он мало походил на те, что можно увидеть в кино, но был по-своему прекрасен. Когда наши губы соприкоснулись, я понял, что буду помнить об этом вечно.

Не спрашивайте меня, как это случилось, – до сих пор не нахожу объяснения. Только что я стоял перед ней – а в следующее мгновение, вместо того чтобы сесть, приблизился и взял ее за руку. Взглянул ей в лицо, придвинулся еще ближе, и она не отступила – только глаза.

Мне хотелось спросить: «Больше, чем обычно?» – но, судя по всему, Джейми собиралась продолжать, поэтому я промолчал. – Знаю, Бог распланировал всю нашу жизнь, но иногда я теряюсь в догадках, каким образом Он известит нас о своих замыслах. Тебе такое не приходило в голову? Джейми говорила так, как будто я все время только об этом и думал. – Ну… – отозвался я. – Наверное, мы и не должны до конца Его понимать. Возможно, иногда нужно просто верить. Мне показалось, что я дал хороший ответ. Видимо, привязанность к Джейми заставила мои мозги работать быстрее, чем обычно. Она задумалась над этими словами.

Я отвез Джейми домой из приюта. Поначалу подумывал, не следует ли потянуться в зевке и как бы случайно положить руку ей на плечо, но, честно говоря, не был уверен, какие чувства испытывает Джейми. Она преподнесла мне самый ценный подарок в моей жизни – все равно что отдала кусок самой себя, хотя, возможно, я никогда не открою эту Библию и не буду читать ее, как она.

Мы улыбались друг другу. Оставалось лишь гадать о том, каким образом я влюбился в такую девушку, как Джейми Салливан.

К моему удивлению, волосы у Джейми были распущены, совсем как на спектакле. Вместо старого столь знакомого мне коричневого кардигана она надела красный свитер с V-образным вырезом, оттенявший голубизну ее глаз. Джейми была прекрасна даже без макияжа и длинного белого платья. Я невольно затаил дыхание и увидел краем глаза, что мистер Дженкинс улыбается. Я выдохнул и улыбнулся в ответ, стараясь не терять самообладания.

Началась последняя учебная неделя перед рождественскими каникулами; в каждом классе шли экзамены. Вдобавок мне нужно было закончить эссе, которые изрядно забросил из-за репетиций. Я собирался как следует налечь на книги, а вечером, перед сном, писать сочинения. Но даже так я не мог избавиться от мыслей о Джейми.

Наверное, у меня слегка отвисла челюсть; я стоял и смотрел на нее довольно долго, изумленный до немоты, а потом вдруг вспомнил, что должен произнести свою реплику. Я сделал глубокий вдох и медленно проговорил: – Вы прекрасны. И наверное, все зрители, начиная с седовласых леди в партере и заканчивая моими приятелями в заднем ряду, поняли, что я говорю искренне. Впервые в жизни.

– Прости за то, что наговорил вчера. Я сожалею, если ранил твои чувства. Это была большая ошибка.

Она молчала долго, а я смотрел на нее. Видеть, как она грустит, было куда хуже, чем мучиться самому. Я в отличие от Джейми заслужил страдания – я-то хорошо знал свои прегрешения. Но она…

Я заметил, что Эрик шепотом повторил Маргарет эти слова – «как в тот раз». Дело принимало скверный оборот. Казалось, в желудке у меня лежит шар для боулинга.

Она с ласковой улыбкой посмотрела в мою сторону, и я немедленно понял, что влип. Я думал, Джейми отзовет меня в сторонку (честно говоря, я очень на это надеялся), но, разумеется, в ее планы ничего подобного не входило.

– Нормально, – ответил я, пожимая плечами и стараясь казаться равнодушным. Эрик игриво ткнул меня под ребра, и я охнул. Он был тяжелее по меньшей мере на тридцать фунтов. – Ты поцеловал ее на прощание? – Нет.

– Пожалуйста, не рассказывай ничего отцу, – попросил я. – Не буду, – кивнула Джейми, продолжая улыбаться. – Я хорошо провела время. Спасибо, что пригласил. Заляпанная блевотиной, она стояла на крыльце и благодарила меня за вечер. Джейми Салливан по-настоящему могла свести с ума.

Эрик предложил идти на бал всем вместе, но я отказался, потому что никоим образом не хотел делать Джейми мишенью для насмешек. Эрик был славный парень, но иногда делался чертовски бессердечным, особенно после пары стаканчиков виски.

– Я согласна, но при одном условии. Я собрался с духом, искренне надеясь, что Джейми не потребует ничего ужасного. – Каком? – Обещай, что не влюбишься в меня. Я понял, что она шутит, и облегченно вздохнул. Нужно признать, временами Джейми демонстрировала неплохое чувство юмора.

Эта книга как будто… часть мамы. Ты меня понимаешь? – В голосе Джейми не звучало грусти, и оттого мне сделалось еще хуже.

Она молчала долго, а я смотрел на нее. Видеть, как она грустит, было куда хуже, чем мучиться самому.

Я еще не говорил вам об этом, но теперь знаю наверняка: иногда чудеса случаются.

Я хотел лишь поступить так, как подсказывало сердце; чувствовал, что впервые Бог явил мне свою волю, и понимал: ослушаться невозможно.

Они далеко не сразу поняли, что это необходимо мне самому.