Предел тупости — рисовать яблоко как оно есть. Нарисуй хотя бы червяка, истерзанного любовью, и пляшущую лангусту с кастаньетами, а над яблоком пускай запорхают слоны, и ты сам увидишь, что яблоко здесь лишнее.
Страдая, я развлекаюсь. Это мой давний обычай.
Свобода вроде шпината – что-то вялое, без костей.
Любить женщину всей душой не стоит. А не любить — не получается.
Кузнечик! Забудешь о нем, а он тут как тут. И я трясусь от ужаса.
Всегда трясусь. Тяжелый неуклюжий скок этой зеленой кобылки повергает меня в тоскливое оцепенение. Всю жизнь это преследует меня как наваждение, терзает, сводит с ума. Мне тридцать семь лет, а страх, который внушает мне эта тварь, не уменьшился.
Рядом с историей политика — не более чем анекдот.
Пейзаж – это состояние души.
По мне, богатеть не унизительно, унизительно умереть под забором.
Пикассо — испанец, я тоже. Пикассо — гений, я тоже. Пикассо — коммунист, я — тоже нет.
Люблю журналистов! Они за монархию.
Свобода — вроде шпината — что-то вялое, без костей.
Если всё время думать: «я — гений», в конце концов станешь гением.
Если все время думать: «Я — гений», в конце концов станешь гением.
Мода — это то, что способно выйти из моды.
Отец выгнал меня из дому. Тогда-то я и ощутил у себя на голове яблоко. История Вильгельма Телля повторяется.
Я чувствовал, что на меня возложена обязанность запечатлеть лик поэта.
Я благодарен судьбе за две вещи: за то, что я испанец, и за то, что я — Сальвадор Дали.
Дон Сальвадор, на сцену!
Дон Сальвадор всегда на сцене!
Пока весь мир разглядывает мои усы, я, укрывшись за ними, делаю свое дело.
Художник не тот, кто вдохновляется, а тот, кто вдохновляет.“
Жизнь сурова…, но зато ее озаряет свет вечности.
Механизм изначально был моим личным врагом, а что до часов, то они были обречены растечься или вовсе не существовать.
Бежать впереди истории гораздо интереснее, чем описывать ее.
Если все время думать: “Я — гений”, в конце концов станешь гением.
Когда меня спрашивают, какая разница между полотном Веласкеса и хорошей фотографией, я отвечаю: семь миллионов долларов.
Геройство — это мой род занятий.
Ирония – непременная эстетическая составляющая мышления.
Скромность — мой природный изъян.
Я знал, что близится час великого испытания, великого испытания любовью.
Искусство ни зачем не нужно. Меня же притягивают бесполезные вещи. И чем никчёмнее, тем сильнее.
Мода это то, что способно выйти из моды.
В шесть лет я хотел быть Колумбом, в семь – Наполеоном, а потом мои притязания постоянно росли
Я до неприличия люблю жизнь.
Воле не дано править нами.
Особенность моей гениальности состоит в том, что она проистекает от ума. Именно от ума.
Не бойтесь совершенства. Вам его не достичь.
Герой, если он настоящий герой, всегда сам по себе. Одно дело герой, другое – слуга.
Я за монархию, ибо такова моя королевская воля.
Живопись – это сделанная рукой цветная фотография всех возможных, сверхизысканных, необычных, сверх-эстетических образцов конкретной иррациональности.
Рядом с историей политика — не более, чем анекдот.
Играя в гениальность, гением не станешь, разве что заиграешься.
Магия не в самих вещах, а в отношениях между обыкновенными вещами.
Когда я пишу картины, я чувствую себя сумасшедшим. Единственное различие между мною и сумасшедшим в том, что я не сумасшедший.
Люблю трансатлантические суда. Это роскошные больницы для здоровых людей.
Ирония — непременная эстетическая составляющая мышления.
В шесть лет я хотел стать поваром, в семь — Наполеоном, а потом мои притязания постоянно росли.
Не силься казаться современным. Это – увы!- единственное, чего не избежать, как ни старайся.
Дуракам угодно, чтобы я следовал тем советам, которые даю другим. Но это невозможно, ведь я же совсем другой.
Жизнь сурова…, но зато ее озаряет свет вечности.
Ошибка — от Бога. Поэтому не старайтесь исправить ошибку. Напротив, попробуйте понять её, проникнуться её смыслом, притерпеться к ней. И наступит освобождение.
Обычно думают, что дурной вкус не может породить ничего стоящего. Напрасно. Бесплоден именно хороший вкус – для художника нет ничего вреднее хорошего вкуса. Возьмите французов – из-за хорошего вкуса они совершенно разленились.
Нужно было возвращаться к традиции и в живописи, и во всем остальном. Все прочие пути ведут в тупик. Люди и так уже разучились рисовать, писать, слагать стихи. Искусство неуклонно сползает все ниже и ниже и становится все однообразнее, ибо ориентируется на единые международные образцы. Уродливо и бесформенно — вот главные характеристики такого искусства, вот симптомы.
Особенность моей гениальности состоит в том, что она проистекает от ума. Именно от ума.
Ошибка – от бога. Поэтому не старайтесь исправить ошибку.
Я анатомирую случай.
Я относительно умен. Весьма относительно.
Бретон искал золото, а я — нашел.
Я совершенно нормален. А ненормален тот, кто не понимает моей живописи, тот, кто не любит Веласкеса, тот, кому не интересно, который час на моих растекшихся циферблатах — они ведь показывают точное время.
Приемы дают для тех, кого не приглашают.
Дали бессмертен и никогда не умрет.
Миру придется немного потесниться, и еще вопрос, вместит ли он гения!
Комар, ранним утром впивающийся вам в ляжку, может послужить молнией, которая озарит в вашем черепе неизведанные ещё горизонты.
Скажите на милость, почему человек должен держать себя в точности так, как прочие люди, как масса, как толпа?
Хватит отвергать. Я принимаю. Хватит лечиться.
Сублимируйте, то есть преображайте. Это мое любимое занятие.
Думаю, мне ничем не легче было родиться, чем Творцу — создать Вселенную. По крайней мере, он потом отдыхал, а на меня обрушились все краски мира
Каков я на самом деле, знают считанные единицы.
Совершенно очевидно одно – то, что я ненавижу простоту во всех ее формах.
Живопись — это сделанная рукой цветная фотография всех возможных, сверхизысканных, необычных, сверхэстетических образцов конкретной иррациональности.
Со всей ответственностью заявляю: я никогда не шутил, не шучу и шутить не собираюсь.
Солгасно закону возмещения, постулату о неустойчивости равновесия и принципу разнородности недостаток чего-либо дает в конечном итоге новую систему отношений.
Первый сравнивший щеки молодой девушки с розой, наверняка, был поэтом, первый повторивший это, вероятно, был идиотом.
Я всегда говорил, что мёд слаще крови. А не наоборот!
Я никогда не мог разрешить роковой вопрос: где у меня кончается притворство и начинается искренность.
Добровольного идиотизма я не понимаю.
Трудно агитировать короля за монархи.
Миру придется немного потесниться, и ещё вопрос, вместит ли он гения!
Всю жизнь моей навязчивой идеей была боль, которую я писал бессчетно.
Гала — единственная моя муза, мой гений и моя жизнь, без Галы я никто.
Я извращенец-вуайерист. Но для художника это совершенно нормально.
Вы пренебрегаете анатомией, рисунком, перспективой, всей математикой живописи и колористикой, так позвольте вам напомнить, что это скорее признаки лени, а не гениальности.
Почему у вас часы растекаются? — спрашивают меня. — Но суть не в том, что они растекаются! Суть в том, что мои часы показывают точное время.
Слова для того и существуют, чтобы сбивать с толку. Если человек не может представить галопирующую лошадь на помидоре, он — идиот!
Я высокомерен и многообразно порочен.
Дон Кихот был сумасшедший идеалист. Я тоже безумец, но при том каталонец, и моё безумие не без коммерческой жилки.
У меня был девиз: главное — пусть о Дали говорят. На худой конец пусть говорят хорошо.
Ещё в раннем детстве я приобрел порочную привычку считать себя не таким, как все, и вести себя иначе, чем прочие смертные. Как оказалось, это золотая жила!
Каков я на самом деле, знают считанные единицы.
Жизнь сурова, но зато её озаряет свет вечности.
Я совершенно нормален. А ненормален тот, кто не понимает моей живописи, тот, кто не любит.
Веласкеса, тот, кому не интересно, который час на моих растекшихся циферблатах — они ведь показывают точное время.
Великие психологи и те не могли понять, где кончается гениальность и начинается безумие.
Я боюсь смерти. Боюсь самолетов, автомобилей. Взойдя на корабль, я первым делом ищу спасательный круг.
Разница между мной и сумасшедшим в том, что я не сумасшедший.
ЮНЕСКО следует разработать программу сохранения кретинов — это вымирающий вид.
Еще в раннем детстве я приобрел порочную привычку считать себя не таким, как все, и вести себя иначе, чем прочие смертные. Как оказалось, это золотая жила!
Нормальность ставит меня в тупик.
Раз я не обладаю той или иной добродетелью, мне причитается компенсация.
Любовь — это нечто неведомое, входящее через глаз и утекающее с кончика полового члена в виде капелек, срывающихся с него более или менее обильно. Любовь — это самая оглупляющая сила из всех, что только существуют в жизни человеческих существ. Оглупляющая до такой степени, что влюбленный впадает в трясучку и начинает пускать слюни. Пускать слюни, словно кретин.
Когда меня обуревают чувства, я превращаюсь порочен. Я — пособник анархии. Если уж я беру, то всегда перебираю. Все у меня переменчиво и все неизменно.
Я никогда не встречал женщины одновременно красивой и элегантной — это взаимоисключающие характеристики.
Когда меня обуревают чувства, я превращаюсь в форменного идиота.
Если нам что-нибудь и интересно, так только чудо.
Меня зовут Сальвадором — Спасителем — в знак того, что во времена угрожающей техники и процветания посредственности, которые нам выпала честь претерпевать, я призван спасти искусство от пустоты.
У меня давняя дружба со смертью. Не исключено, что когда она придет, я скажу ей: «Присядьте, отдохните! Может быть, выпьем шампанского?» Я ведь в глубине души трус.
С годами я хорошею.
Тот, кто не хочет подражать никому, ничего не производит.
Дон Кихот был сумасшедший идеалист. Я тоже безумец, но при том каталонец, и мое безумие не без коммерческой жилки.
Не старайтесь прикрыть нарочито небрежной живописью свою посредственность — она обнаружит себя в первом же мазке.
Я христианин и католик, но чтобы быть художником, ни того, ни другого не требуется.
Возьмите французов — из-за хорошего вкуса они совершенно разленились.
Я — живое воплощение поднадзорного бреда. Это я сам держу его под надзором. Я брежу, следовательно, я существую. И более того: я существую, потому что брежу.
Если в стране нет по меньшей мере пятидесяти сортов сыра и хорошего вина, значит, страна дошла до ручки.
Великие гении всегда производят на свет посредственных детей, и я не хочу быть подтверждением этого правила. Я хочу оставить в наследство лишь самого себя.
Трансатлантические суда — это роскошные больницы для здоровых людей.
Когда все гении перемрут, я останусь в гордом одиночестве.
Новую религию можно основать только с благословения банкиров.
Чувство банально по своей природе. Это низший природный элемент, пошлый атрибут обыденности.
Революция как таковая меня вообще не интересует, потому что обычно завершается ничем, если не оказывается прямой противоположностью тому, что прежде провозглашала.
Безумие для меня весьма питательно, а произрастает оно из шутовства. Я никогда не мог разрешить роковой вопрос: где у меня кончается притворство и начинается искренность.
Элегантная женщина – это та, которая вас презирает и у которой нет волос подмышками.
У лени шедевров нет!
Только идиоты полагают, что я следую советам, которые даю другим. С какой стати? Я ведь совершенно не похож на других.
Терпеть не могу длинных книг, этих пространных батальных полотен. Мысль должна быть сгущенной до предела и разить наповал.
Механизм изначально был моим личным врагом, а что до часов, то они были обречены растечься или вовсе не существовать.
Ум без амбиций подобен птице без крыльев.
Меня совершенно не трогает, что пишут критики. Я — то знаю, что в глубине души они любят мои работы, но признаться боятся.
Я восхищаюсь Кантом. Из него я не понял ровным счётом ничего. Человек, написавший такие важные и бесполезные книги, был не иначе как ангелом.
Сам я, когда пишу, не понимаю, какой смысл заключен в моей картине. Не подумайте, однако, что она лишена смысла! Просто он так глубок, так сложен, ненарочит и прихотлив, что ускользает от обычного логического восприятиия.
Почему-то никого, кроме меня, не волнует обратная сторона вещей. Вот, к примеру, тень. Хотелось бы понять, в каких отношениях она с тем, что ее отбрасывает, и вообще — что она такое.
Люблю журналистов! Они также способствуют кретинизации населения. И прекрасно с этим справляются.
Несчастны нищие духом, ибо благие порывы связывают их по рукам и ногам.
Я бы не купил ни одну из своих картин.
Люди так не волновались бы, если бы я был посредственным художником. Всех великих художников подделывали.
У вас прекрасный череп и высококачественный скелет.
Ну выйдет человечество в космос — и что? На что ему космос, когда не дано вечности?
Гитлер был законченный мазохист, одержимый навязчивой идеей развязать войну, с тем чтобы потом героически ее проиграть.
Дуракам угодно, чтобы я следовал тем советам, которые даю другим. Но это невозможно, ведь я же совсем другой.
Моя орфография повергла отца в транс. Как-то я сделал четыре ошибки в слове «революция». И отец произнес знаменательную фразу: «Ничего не поделаешь. Он умрет под забором».
Я всегда видел то, чего другие не видели; а того, что видели другие, я не видел.
Нас не учите слизывать
С предплечья
Засахаренных фруктов
Силуэты.
Мы так легко друг друга
Покалечим
И нежностью, и знанием
Ответов.
Герой, если он настоящий герой, всегда сам по себе. Одно дело герой, другое — слуга.
Всё красивое должно быть съедобно!
Согласно закону возмещения, постулату о неустойчивости равновесия и принципу разнородности недостаток чего-либо дает в конечном итоге новую систему отношений.
Когда кончится время «измов», настанет эра личностей. Твое время, Сальвадор.
Какую бы чушь ты не нес, в ней всегда есть крупица правды. Горькой правды.
Кто там ко мне стучится?
Что там опять скрипит?
Вкрадчиво, как половица.
Или…
Просто опять не спится?
Или память болит?
Ящик в душе моей ветхой
Забыли закрыть.“
Обычно думают, что дурной вкус не может породить ничего стоящего. Напрасно.
Могу давать великолепные уроки живописи. А также кройки и шитья.
Ошибка — от бога. Поэтому не старайтесь исправить ошибку. Напротив, попробуйте понять ее, проникнуться ее смыслом, притерпеться к ней. И наступит освобождение.
Смешно и подумать, что Гитлер мог выиграть войну. Что бы он делал с этой победой?
Человека надо принимать как он есть: вместе со всем его дерьмом, вместе со смертью.
От скульптуры мы вправе требовать как минимум одного — чтоб она не шевелилась.
Подчинись тому, чему не обязан подчиниться.
Коко Шанель говорила мне: «Человек-легенда обречен растворить себя в мифе — и тем освятить и укрепить миф». Сама она так и поступила. Выдумала себе всё — семью, биографию, дату рождения и даже имя.
Если все время думать: «Я — гений», в конце концов станешь гением.
Но где же оно, небо? Что оно такое? Небо не над нами и не под нами, не слева и не справа. Небо — в сердце человека, если он верует. А я не верю и боюсь, что так и умру, не увидев неба.
Мои усы радостны и полны оптимизма. Они сродни усам Веласкеса и являют собой полную противоположность усам Ницше.
Между мной и сумасшедшим разница только одна: сумасшедший думает, что он в своем уме, а я знаю, что я не в своем уме.
Усы мои всё растут — как и сила моего воображения.
В наше время, когда повсеместно торжествует посредственность, все значительное, все настоящее должно плыть или в стороне, или против течения.
Обратить свою внутреннюю растерзанность в наслаждение — искусство высочайшее. А делается это так: надо заставить мир жить твоей жизнью, тосковать твоей тоской. Очень давно я чисто инстинктивно сформулировал жизненное кредо: надо заставить других принять мои странности как должное и нужное — и человеческое сочувствие избавит меня от тоски.
Пока все разглядывают мои усы, я, укрывшись за ними, делаю свое дело.
Я извращенец — вуайерист. Но для художника это совершенно нормально.
Искусство — ужасная болезнь, но жить без неё пока нельзя.
Дали — наркотик, без которого уже нельзя обходиться.
Искусством я выправляю себя и заражаю нормальных людей.
Я не ищу, я — нахожу.
Художник не тот, кто вдохновляется, а тот, кто вдохновляет.
Стоит заговорить со мной о Французской революции, как я делаюсь болен.
Живопись и Дали не одно и то же, я как художник не переоцениваю себя. Просто другие так плохи, что я оказался лучше.
Я не принимаю наркотики, Я и есть наркотик.
Увидел — и запало в душу, и через кисть пролилось на холст. Это живопись. И то же самое — любовь.
Искусство — ужаснейшая болезнь, но жить без неё пока нельзя.
Не будь у меня врагов, я не стал бы тем, кем стал. Но, слава богу, врагов хватало.
Для художника каждое прикосновение кисти к холсту — целая жизненная драма.
Безумие для меня весьма питательно, а произрастает оно из шутовства.
Моя живопись — это жизнь и пища, плоть и кровь. Не ищите в ней ни ума, ни чувства.
Со всей ответственностью заявляю: я никогда не шутил, не шучу, и шутить не собираюсь.
Через века мы с Леонардо да Винчи протягиваем друг другу руки.
Неправда, что поведение Дали ненормально. Оно — анти нормально.
Думаю, что сейчас у нас средневековье, но когда-нибудь настанет Возрождение.
Люблю инквизицию! Все великое делается наперекор и, следовательно, благодаря несвободе. Свобода — если определять ее как эстетическую категорию — есть воплощение бесформенности, это сама аморфность.
Я — декадент. В искусстве я нечто вроде сыра камамбер: чуть переберёшь, и всё. Я — последний отголосок античности — стою на самой грани.
Спасибо моим врагам. Если бы не они, я бы не стал тем, кем я стал.
Произведение искусства не пробуждает во мне никаких чувств. Глядя на шедевр, я прихожу в экстаз от того, чему могу научиться. Мне и в голову не приходит растекаться в умилении.
Обычно думают, что дурной вкус не может породить ничего стоящего. Напрасно.
Пейзаж — это состояние души.
Абстракционистов нынче прямо не счесть.
Живопись — это сделанная рукой цветная фотография всех возможных, сверхизысканных, необычных, сверхэстетических образцов конкретной иррациональности.
По мне богатеть не унизительно, унизительно умереть под забором.
Моя живопись-это жизнь и пища, плоть и кровь. Не ищите в ней ни ума, ни чувства.
Не старайся идти в ногу со временем, от времени никуда не денешься. Все мы — что бы ни вытворяли — поневоле современны.
Художник думает рисунком.
Бесплоден именно хороший вкус — для художника нет ничего вреднее хорошего вкуса. Возьмите французов — из-за хорошего вкуса они совершенно разленились.
Художник думает рисунком.
Не старайтесь прикрыть нарочито небрежной живописью свою посредственность — она обнаружит себя в первом же мазке.
Сюрреализм — полная свобода человеческого существа и право его грезить.
Для начала научитесь рисовать и писать как старые мастера, а уж потом действуйте по своему усмотрению — и вас будут уважать.
Когда меня спрашивают «что нового», я отвечаю «Веласкес! И ныне и присно».
Известно ли вам, что успех любой религии коренится в её таинствах? Если всё объяснить научно, тайна исчезнет.
От Веласкеса я узнал о свете, лучах, бликах и зеркалах куда больше, чем мог бы узнать из сотен увесистых научных книг. Его полотна — это золотая россыпь точных, выверенных решений.
Я благодарен судьбе за две вещи: за то, что я испанец и за то, что я — Сальвадор Дали.
Без Веласкеса не было бы французского импрессионизма, без Пикассо и Гриса не кубизма, без Миро и Дали нет ни сюрреализма, ни всего, что из него проистекло.
Я относительно умён. Весьма относительно.
Когда меня спрашивают, какая разница между полотном Веласкеса и хорошей фотографией, я отвечаю: «Семь миллионов долларов”.
Я — декадент. В искусстве я нечто вроде сыра камамбер: чуть переберёшь, и всё.
Сюрреализм — не партия, не ярлык, а единственное в своем роде состояние духа, не скованное ни лозунгами, ни моралью. Сюрреализм — полная свобода человеческого существа и право его грезить.
Что касается живописи, цель у меня одна: как можно точнее запечатлеть конкретные образы Иррационального.
Разница между сюрреалистами и мной заключается в том, что сюрреалист — это я.
Для художника каждое прикосновение кисти к холсту — целая жизненная драма.
Я не сюрреалист, я — сюрреализм.
Это очень трудно — писать картины? — Это либо легко, либо невозможно.
Коммунизм неуклонно деградирует. Судите сами: Маркс был необыкновенно волосат, Ленин носил бороду и усы (хотя не столь пышные), Сталин только усы, а у Хрущева и того не было.
Более всего на свете я презираю Родена, который изваял этого Мыслителя. В такой позе не то что мыслить, даже гадить неудобно.
Я не коммунист, но не имею ничего против коммунизма. Я уважаю любые убеждения и, прежде всего те, которые несовместимы с моими.
Меня зовут Сальвадором — Спасителем — в знак того, что во времена угрожающей техники и процветания посредственности, которые нам выпала честь претерпевать, я призван спасти искусство от пустоты.
Я монархист — и причиной тому Веласкес, а также корона, символ четырех наиглавнейших добродетелей: честности, справедливости, силы и великодушия.
Несчастны нищие духом, ибо благие порывы связывают их по рукам и ногам.
Анархия при монархии — вот наилучшее государственное устройство. Монарх должен быть гарантом анархии.
Произведение искусства не пробуждает во мне никаких чувств. Глядя на шедевр, я прихожу в экстаз от того, чему могу научиться. Мне и в голову не приходит растекаться в умилении.
Бежать впереди Истории гораздо интереснее, чем описывать её.
Как-то меня спросили о моде. — Мода это то, что способно выйти из моды.
Политика, как рак, разъедает поэзию.
Анархия при монархии — вот наилучшее государственное устройство. Монарх должен быть гарантом анархии.
Стоит заговорить со мной о Французской революции, как я делаюсь болен.
Детство тянется к насекомым. Они любопытны, они порождают в душе тягу к насилию над собой и природой. А это уже — стимул к творчеству.
Если в стране нет по меньшей мере пятидесяти сортов сыра и хорошего вина, значит, страна дошла до ручки.
Чувство банально по своей природе. Это низший природный элемент, пошлый атрибут обыденности.
Рядом с историей политика — не более, чем анекдот.
Глядите! Родился Сальвадор Дали. Стих ветер, небо ясно. Средиземное небо спокойно, и на его гладкой поверхности радугой сверкают семь лучей солнца, как на рыбьей чешуе. Это донельзя символично.
Гала — единственная моя муза, мой гений и моя жизнь, без Гала я никто.
Я — живое воплощение поднадзорного бреда. Это я сам держу его под надзором. Я брежу, следовательно, я существую. И более того: я существую, потому что брежу.
Я понятия не имею, беден я или богат. Всем распоряжается жена. А для меня деньги — мистика.
С эстетической точки зрения совершенно неприемлемо мнение, что с рождением далинизма во Вселенной ровным счетом не произошло чего-либо важного. Ещё как! А сам далинизм не является ли тем единственным светлым пятном на теле зловонного мира, ради которого на некоторое время оттягивается наступление Армагеддона?
По мне богатеть не унизительно, унизительно умереть под забором.
Простейший способ освободиться от власти золота — это иметь его в избытке.
Мне лучше спится после получения чеков на большие суммы.
На днях я услышал такой диалог:
— Вы гомосексуалист?
— В некотором роде — да. Что касается умственного уровня, я предпочитаю иметь дело с мужчинами.
Не будь у меня врагов, я не стал бы тем, кем стал. Но, слава богу, врагов хватало.
Всё, что я обещаю, я делаю — когда-нибудь. Всё, что хочу, сбывается — рано или поздно.
Смерть завораживает меня вечностью.
Самые жестокие существа на свете — дети. Их готовность убить и надругаться не знает себе равных.
Я столько умею, что не могу допустить даже мысли о собственной смерти. Это было бы слишком нелепо. Нельзя разбазаривать богатство.
Я только тем и занимаюсь, что порчу свои картины. И потом говорю: «сделал, что хотел».
Сальвадор Дали — испанский живописец, график, скульптор, режиссёр, писатель. Один из самых известных представителей сюрреализма. Родился 11 мая 1904 года в городе Фигерасе, провинция Жирона, в семье зажиточного нотариуса. По национальности был Каталонцем, воспринимал себя в этом качестве и часто настаивал на этой своей особенности. Цитаты Сальвадора Дали вы найдете в этом разделе нашего сайта.
