Лучшие цитаты из книг Мишеля де Монтень (500 цитат)

Книги Мишеля де Монтень — это уникальное путешествие в мир философии и человеческой природы. В своих эссе этот французский мыслитель и писатель исследует глубины человеческого разума, представляя читателям удивительные мысли о жизни, смерти, любви и дружбе. Его произведения являются бесценным источником мудрости и вдохновения для всех, кто стремится понять себя и мир вокруг себя. Лучшие цитаты из книг Мишеля де Монтень  собраны в данной подборке.

Раз мы ненавидим что-либо, значит, принимаем это близко к сердцу.
Настоящий друг — это тот, кому я поверил бы во всем, касающемся меня, больше, чем самому себе.
Если я цитирую других, то лишь для того, чтобы лучше выразить свою собственную мысль.
Не достигнув желаемого, они сделали вид, что желали достигнутого.
Нет ответа более унижающего, чем презрительное молчание.
Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает происходящее.
Если кто-нибудь спросит почему я любил так, как любил, я отвечу: потому что мы оба были верны друг другу. Это мой единственный ответ.
Женщины нисколько не виноваты в том, что порою отказываются подчиняться правилам поведения, установленным для них обществом, — ведь эти правила сочинили мужчины, и притом безо всякого участия женщин.
Самая великая вещь на свете — уметь принадлежать себе.
Любовь — неистовое влечение к тому, что убегает от нас.
Женщине, ложащейся в постель с мужчиной, нужно снять свою скромность вместе с юбкой, а облачиться в неё опять же с юбкой.
Самым лучшим доказательством мудрости является непрерывное хорошее расположение духа.
Лучший дар, который мы получили от природы и который лишает нас всякого права жаловаться – это возможность сбежать. Природа назначила нам лишь один путь появления на свет, но указала нам тысячи способов, как уйти из жизни.
Трудность придает вещам цену.
Человек не способен создать даже червяка, зато богов создаёт дюжинами.
Душа, не имеющая заранее установленной цели, обрекает себя на гибель, ибо, как говорится, кто везде, тот нигде.
Если только мне это удастся, я постараюсь, чтобы смерть моя не сказала ничего такого, чего ранее не сказала моя жизнь.
Мудрец в понимании перипатетиков не свободен от душевных потрясений, но он умеряет их.
Всякая страсть, которая оставляет место для смакования и размышления, не есть сильная страсть.
Всякий, кому предстоит делать дело, увидит, что прежде всего он должен познать, что он такое и на что он способен.
Что до стойкости, то мы нуждаемся в ней, чтобы терпеливо сносить невзгоды, с которыми нет средств бороться. Ведь нет такой уловки или приема в пользовании оружием во время боя, которые мы сочли бы дурными, лишь бы они помогли отразить направленный на нас удар.
И действительно, чрезмерно сильное горе подавляет полностью нашу душу, стесняя свободу ее проявлений; нечто подобное случается с нами под свежим впечатлением какого-нибудь тягостного известия, когда мы ощущаем себя скованными, оцепеневшими, как бы парализованными в своих движениях, – а некоторое время спустя, разразившись наконец слезами и жалобами, мы ощущаем, как наша душа сбросила с себя путы, распрямилась и чувствует себя легче и свободнее.
Я плохо умею управлять и распоряжаться собой. Случай имеет надо мной большую власть, чем я сам. Обстоятельства, общество, в котором я нахожусь, наконец, звучание моего голоса извлекают из моего ума больше, чем я мог бы обнаружить в себе, занимаясь самоисследованием или употребляя его на потребу себе самому.
Мы стремимся, пользуясь любыми предлогами, выйти из подчинения и присвоить себе право распоряжаться; всякий из нас – и это вполне естественно – домогается свободы и власти; вот почему для вышестоящего не должно быть и в подчиненном ничего более ценного, чем простодушное и бесхитростное повиновение.
В действительности, однако, это произошло оттого, что для скорби, которая заполняла и захлестывала его, достаточно было еще нескольких капель, чтобы прорвать преграды его терпения.


Платон: «Делай свое дело и познай самого себя».
Если не занять его определенным предметом, который держал бы его в узде, он начинает метаться из стороны в сторону, то туда, то сюда, по бескрайним полям воображения
Эпикур считает, что мудрец не должен предугадывать будущее и тревожиться о нем.
Они создали этот образ, чтобы передать то мрачное, немое и глухое оцепенение, которое овладевает нами, когда нас одолевают несчастья, превосходящие наши силы.
Если только мне это удастся, я постараюсь, чтобы смерть моя не сказала ничего такого, чего ранее не сказала моя жизнь.
Друг всем — ничей друг.
Платон мне друг, но истина дороже.
Не способный к раскаянию неисцелим.
Не было ещё ни одного великого ума без примеси безумства.
Ум заключается не только в знании, но и в умении прилагать знание на деле.
Два года человек учится говорить, а потом всю оставшуюся жизнь – молчать.
Кто двигается вперёд в знании, но отстает в нравственности, тот более идёт назад, чем вперёд.
Щедрый человек — это тот, кто дает подходящему человеку подходящую вещь в подходящее время.
Только музыка имеет силу формировать характер… При помощи музыки можно научить себя развивать правильные чувства.
Одни копят, словно должны жить вечно, другие тратят, словно тотчас умрут.
Любить – значит желать другому того, что считаешь за благо, и желать притом не ради себя, но ради того, кого любишь, и стараться по возможности доставить ему это благо.
На вопрос, как ученикам преуспеть, он ответил: «Догонять тех, кто впереди, и не ждать тех, кто позади». Воспитание называл он лучшим припасом к старости.
Остроумен тот, кто шутит со вкусом.
Желающий добиться успеха должен задавать правильные предварительные вопросы.
Жизнь требует движения.
Истинное достоинство подобно реке: чем она глубже, тем меньше издаёт шума.
То, что мы видим так мало удачных браков, как раз и свидетельствует о ценности и важности брака.
Что может быть труднее, чем уберечься от врага, надевшего на себя личину нашего самого преданного друга.
Высокомерие складывается из чересчур высокого мнения о себе и чересчур низкого о других.
Тот, кто научит людей умирать, тем самым научит их жить.
Желание того, чего у нас нет, разрушает пользование тем, что у нас есть.
Моя жизнь была полна страшных несчастий, большинства из которых никогда не было.
Надо уметь переносить то, чего нельзя избежать.
Я нередко встречал людей, которые оказывались неучтивыми именно вследствие того, что были чересчур учтивы, и несносны вследствие того, что были чересчур вежливы.
Бедному помочь можно, скудному душою — вряд ли.
Лучший способ запомнить что-нибудь – постараться это забыть.
Слово принадлежит наполовину тому, кто говорит, и наполовину тому, кто слушает.
Упрямство и чрезмерный пыл в споре — вернейший признак глупости.
Слава и спокойствие никогда не спят в одной постели.
Если бы человек хотел быть только счастливым, то это было бы легко, но всякий хочет быть счастливее других, а это почти всегда очень трудно, ибо мы обыкновенно считаем других счастливее, чем они есть на самом деле.
Удачный брак отвергает любовь; он старается возместить её дружбой. Это не что иное, как приятное совместное проживание в течение всей жизни, полное устойчивости, доверия и бесконечного множества весьма осязательных взаимных услуг и обязанностей.
Тем, кому я действительно принадлежу всей душой, я предлагаю себя скупо и с достоинством и меньше всего заявляю о своей преданности тем, кому больше всего предан. Мне кажется, что они должны читать в моем сердце и что всякое словесное выражение моих чувств только исказит их.
Ибо у людей обычного склада действие страстей не остается поверхностным, но проникает в глубины их разума, заражая и отравляя его.
Существует рассказ, что Псамменит, царь египетский, потерпев поражение и попав в плен к Камбизу, царю персидскому, увидел свою дочь, также ставшую пленницей, когда она, посланная за водой, проходила мимо него в одеждах рабыни. И хотя все друзья его, стоявшие тут же, плакали и громко стенали, сам он остался невозмутимо спокойным и, вперив глаза в землю, не промолвил ни слова; то же самообладание сохранил он и тогда, когда увидел, как его сына ведут на казнь. Заметив, однако, одного из своих приближенных в толпе прогоняемых мимо него пленных, он начал бить себя по голове и выражать крайнюю скорбь.
Зачатие, согласно Сократу, есть божественное деяние; любовь – жажда бессмертия и она же – бессмертный дух.
Если не занять его определенным предметом, который держал бы его в узде, он начинает метаться из стороны в сторону, то туда, то сюда, по бескрайним полям воображения.
Лучше обидеть кого-нибудь один-единственный раз, чем постоянно терпеть самому обиду: это последнее было бы для меня нестерпимым гнетом.
А ведь нет лучшего способа узнать силу коня, как испытать его уменье останавливаться сразу и плавно.
И поскольку последствия и даже самое выполнение обещания вне нашей власти, то распоряжаться, строго говоря, мы можем лишь своей волей: она-то и является неизбежно единственной основой и мерилом человеческого долга.
Если я порой говорю чужими словами, то лишь для того, чтобы лучше выразить самого себя.
Во всем и везде мне достаточно своих собственных глаз, дабы исполнить как подобает мой долг, и нет на свете другой пары глаз, которая следила бы за мной так же пристально и к которой я питал бы большее уважение.
Красс, терпеливо выслушав его доводы, велел все же подвергнуть его бичеванию, считая, что дисциплина прежде всего, даже если это ведет к ущербу для дела.
Мудрость человеческая поступает весьма глупо, пытаясь ограничить количество и сладость предоставленных нам удовольствий, – совсем так же, как и тогда, когда она усердно и благосклонно пускает в ход свои ухищрения, дабы пригладить и приукрасить страдания и уменьшить нашу чувствительность к ним.
Тысячи путей уводят от цели, и лишь один-единственный ведет к ней.
Всякий, кому предстоит делать дело, увидит, что прежде всего он должен познать, что он такое и на что он способен. Кто достаточно знает себя, тот не посчитает чужого дела своим, тот больше всего любит себя и печется о своем благе, тот отказывается от бесполезных занятий, бесплодных мыслей и неразрешимых задач.
Во время моих путешествий, стремясь почерпнуть из общения с другими что-нибудь для меня новое (а это – одна из лучших школ, какие только можно себе представить), я неизменно следую правилу, состоящему в том, чтобы наводить своего собеседника на разговор о таких предметах, в которых он лучше всего осведомлен.
Всякий, кому предстоит делать дело, увидит, что прежде всего он должен познать, что он такое и на что он способен. Кто достаточно знает себя, тот не посчитает чужого дела своим, тот больше всего любит себя и печется о своем благе, тот отказывается от бесполезных занятий, бесплодных мыслей и неразрешимых задач.
Вот великая заповедь, которую часто приводит Платон: «Делай свое дело и познай самого себя».
Мы не можем отвечать за то, что сверх наших сил и возможностей.
Таким-то образом, в те мгновения, когда нас охватывает живая и жгучая страсть, мы не способны изливаться в жалобах или мольбах; наша душа отягощена глубокими мыслями, а тело подавлено и томится любовью.
Я бесконечно обязан судьбе, до последнего времени не причинившей мне особенно больших горестей, по крайней мере таких, вынести которые мне было бы не под силу. Не значит ли это, что она оставляет в покое тех, кто ничем ей не досаждает?
Почему наш язык, которым мы говорим в обыденной жизни, столь удобный во всех других случаях, становится темным и малопонятным в договорах и завещаниях, и почему человек, умеющий ясно выражаться, что бы ни говорил и ни писал, не находит в юридических документах такого способа изложить свои мысли, который не приводил бы к сомнениям и противоречиям?
На что ты рассчитываешь, то и обретёшь.
Великодушного человека отличает то, что он не ищет выгоды для себя, но с готовностью делает добро другим.
Скажи мне так, чтоб я тебя увидел.
Чтобы разбудить совесть негодяя, надо дать ему пощечину.
Привычка — вторая натура.
Есть только один способ избежать критики — ничего не делать, ничего не говорить и быть никем.
Больше должны ценить тех, кто растят и хорошо воспитывают детей, чем тех, кто их рожает.
Покупающие власть за деньги привыкают извлекать из неё прибыль.
Лучше то, что труднее.
Ничто так сильно не разрушает человека, как продолжительное бездействие.
Когда хорошее портится, оно становится особенно плохим.
Дружба — самое необходимое для жизни, так как никто не пожелает себе жизни без друзей, даже если б он имел все остальные блага.
Любовь — это теорема, которую необходимо каждый день доказывать.
Друг – это одна душа, живущая в двух телах.
Надежда — это сон наяву.
Лучший результат, который может выбрать для себя человек, — добиваться самого высокого результата, на который способен.
Надо много учиться, чтобы осознать, что знаешь мало.
Люди склонны верить тому, чего не понимают.
Размышлять о смерти — значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения. И нет в жизни зла для того, кто постиг, что потерять жизнь — это не зло.
Чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем чтобы научиться самому.
Если я лгу, я оскорбляю себя в большей мере, чем того, о ком солгал.
Самая глубокая дружба порождает самую ожесточенную вражду.
Подлинным зеркалом нашего образа мыслей является наша жизнь.
Ум, не имеющий никакой определённой цели, теряется; быть везде — значит быть нигде.
Kакая же это Правда, если она правда по одну сторону гор, и неправда по другую.
Мир сам по себе ни зло, ни благо, он вместилище и того и другого, смотря по тому, во что вы сами его превратили.
Наихудшее состояние человека — это когда он перестаёт сознавать и владеть собой.
Невозможно вести честный и искренний спор с дураком.
У каждого человека тщеславия ровно столько, насколько у него не хватает ума.
Мера жизни не в её длительности, а в том, как вы её использовали.
Признаваться в незнании — одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума.
Страх то придает крылья ногам, то приковывает их к земле.
Один человек отличается от другого больше, чем разнятся два животных разных видов.
У животных есть та благородная особенность, что лев никогда не становится из малодушия рабом другого льва, а конь — рабом другого коня.
Плакать о том, что мы не будем жить сто лет спустя, так же глупо, как плакать, что мы не жили сто лет назад.
В дружбе нет никаких расчётов и соображений, кроме неё самой.
Мозг, хорошо устроенный, стоит больше, чем мозг, хорошо наполненный.
Судить о человеке надо, основываясь главным образом на его обыденных поступках, наблюдая его повседневное существование.
Я наблюдал только одно действие розги — она или притупляет или озлобляет душу.
Ложь – удел рабов, свободные люди должны говорить правду.
Величие победы измеряется степенью её трудности.
Лучшие души — те, в которых больше гибкости и разнообразия.
Природа всегда рождает законы гораздо более справедливые, чем те, которые придумываем мы.
Добавьте еще в сто раз больше: все равно в числе событий и дел будущего не найдется ни одного, которое среди тысяч уже отобранных и классифицированных нами явлений нашло бы себе настолько полное соответствие, что между ними не обнаружилось бы таких различий, которые потребовали бы и особого суждения.
Сколько бы новых суждений и взглядов у нас ни вырабатывалось, жизнь породит еще большее разнообразие явлений.
Кто ждет наказания, несет его, а тот, кто его заслужил, ожидает его. Содеянное зло порождает терзания.
Однако – договаривая до конца – очень трудно, в особенности когда дело идет о человеческих поступках, предписать какие-нибудь точные, продиктованные разумом правила и исключить действие случайности, всегда сохраняющей свои права в этих делах.
Те существа, жизнь которых богаче и лучше нашей, могут осуждать наше бытие, но неестественно, чтобы мы презирали сами себя и пренебрегали собой; ненавидеть и презирать самого себя – это какой-то особый недуг, не встречающийся ни у какого другого создания. Это такая же нелепость, как и наше желание не быть тем, что мы есть. Следствие такого желания не может быть нами оценено, не говоря уже о том, что оно само по себе противоречит и уничтожает себя…
Добродетель не прерывает своего пути, какая бы гроза над нею ни бушевала.
Почему ты жалуешься на этот мир? Он тебя не удерживает
Самому уравновешенному человеку на свете надо помнить о том, чтобы твердо держаться на ногах и не свалиться на землю из-за собственной слабости. Из тысячи человеческих душ нет ни одной, которая хоть в какой-то миг своей жизни была бы недвижна и неизменна, и можно сомневаться, способна ли душа по своим естественным свойствам быть таковой?
Наши намерения меняются, так как они не имеют одной цели и назначения.
Добродетель требует, чтобы ее соблюдали ради нее самой; и если иной раз ею прикрываются для иных целей, она тотчас же срывает маску с нашего лица.
На протяжении всей древней истории не найдешь и десятка людей, которые подчинили бы свою жизнь определенному и установленному плану, что является главной целью мудрости.
По этому поводу я заметил как явление редкое, что иногда великие люди в своих возвышенных предприятиях и важнейших делах так хорошо сохраняют хладнокровие, что даже не укорачивают времени, предназначенного для сна.
Никому не нравится, чтобы за ним следили и проверяли его поступки. С них не спускают глаз, отмечая их манеру держаться и стараясь проникнуть даже в их мысли, ибо весь народ считает, что судить об этом – его право и его законный интерес.
Для наслаждения и счастья необходимы и душевные силы, и разум.
Трусость, нерешительность, честолюбие, досада.
Измеряйте человека без ходулей. Пусть он отложит в сторону свои богатства и знания и предстанет перед вами в одной рубашке. Обладает ли тело его здоровьем и силой, приспособлено ли оно к свойственным ему занятиям? Какая душа у него? Прекрасна ли она, одарена ли способностями и всеми надлежащими качествами? Ей ли принадлежит ее богатство или оно заимствовано? Не обязана ли она всем счастливому случаю? Может ли она хладнокровно видеть блеск обнаженных мечей? Способна ли бесстрашно встретить и естественную и насильственную смерть? Достаточно ли в ней уверенности, уравновешенности, удовлетворенности?
Остроумие — это дерзость, получившая образование.
Каждый может разозлиться — это легко; но разозлиться на того, на кого нужно, и настолько, насколько нужно, и тогда, когда нужно, и по той причине, по которой нужно, и так, как нужно, — это дано не каждому.
Самому любить лучше, чем быть любимым: любить – это некое действие, доставляющее наслаждение, и благо, а быть любимым не вызывает в предмете любви никакой деятельности. <…> Тем не менее, люди из честолюбия предпочитают быть любимцами, а не сами любить, поскольку быть любимцем связано с каким-то превосходством.
Мышление — верх блаженства и радость жизни, доблестнейшее занятие человека.
Почему отец любит сына сильнее, чем сын отца? Потому что сын — его создание. Все бывают благосклонны к тому, что они сами создали.
Мудрец не стремится к удовольствию, он стремится к отсутствию страданий.
Остроумие есть отшлифованное высокомерие.
Корни образования горькие, но плоды сладкие.
Наслаждение общением — главный признак дружбы.
Для кого даже честь — пустяк, для того и всё прочее ничтожно…
Мы лишаемся досуга, чтобы иметь досуг, и войну ведём, чтобы жить в мире.
Уничтожение одного есть рождение другого.
Когда мы с кошкой играем, еще вопрос, кто с кем играет — я с ней или она со мной.
Кто боится страдания, тот уже страдает от боязни.
Чудеса существуют только из-за нашего непонимания природы, а не в природе самой.
Бич человека — это воображаемое знание.
Жениться, ничем не связывая себя, — предательство.
Разумный человек ставит себе предел даже в добрых делах.
Самые выдающиеся дарования губятся праздностью.
Игры детей — вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста.
Почему люди следуют за большинством? Потому ли, что оно право? Нет, потому что оно сильно. Почему люди следуют стародавним законам? Потому что они здравы? Нет, потому что они общеприняты и не дают прорастать семенам раздора.
Только глупцы могут быть непоколебимы в своей уверенности.
Можно поучиться и у врага.
Счастье человеческое состоит вовсе не в том, чтобы хорошо умереть, а в том, по-моему, чтобы хорошо жить.
Мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько меняем их на другие.
Подобно тому как наше рождение принесло для нас рождение всего окружающего, так и смерть наша будет смертью всего окружающего.
Чем больше заполняется наша душа, тем вместительнее она становится.
Чтобы правильно судить о вещах возвышенных и великих, надо иметь такую же душу; в противном случае мы припишем им наши собственные изъяны.
Ничто не закрепляет предмет в памяти сильнее, чем желание его забыть.
Tрусость — мать жестокости.
Очень полезно оттачивать и шлифовать свой ум об умы других.
Почему же, оценивая человека, судите вы о нем, облеченном во все покровы? Он показывает нам только то, что ни в коей мере не является его сущностью, и скрывает от нас все, на основании чего только и можно судить о его достоинствах.
Он ведет роскошный образ жизни, у него прекрасный дворец, он обладает таким-то влиянием, таким-то доходом; но все это – при нем, а не в нем самом.
Нет таких качеств, которые целиком и полностью господствовали бы в нас.
Я не разделяю всеобщего заблуждения, состоящего в том, чтобы мерить всех на свой аршин. Я охотно представляю себе людей, не схожих со мной. И, зная за собой определенные свойства, я не обязываю весь свет к тому же, как это делает каждый.
Нет человека, каким бы трусом он ни был, который не предпочел бы упасть один-единственный раз, но уже навсегда, чем постоянно колебаться из стороны в сторону.
Из нас всех подчиненное положение ощущают по-настоящему в действительности только те, кто сам на это идет, желая своей службой достичь почестей и богатств. Ибо тот, кто хочет тихо сидеть у себя дома и умеет вести свое хозяйство без ссор и судебных тяжб, так же свободен, как венецианский дож.
Преимущества царского сана – в значительной степени мнимые: на любой ступени богатства и власти можно ощущать себя царем. Цезарь называл царьками всех владетельных лиц, которые в его время пользовались во Франции правом суда и расправы.
Аристотель, который не упустил, кажется, ни одной вещи на свете.
Мудрец в понимании перипатетиков не свободен от душевных потрясений, но он умеряет их.
И нет такого безумия, таких бредней, которых не порождал бы наш ум.
Если только мне это удастся, я постараюсь, чтобы смерть моя не.
Делай свое дело и познай самого себя.
Опасения, желания, надежды влекут к будущему; они лишают нас способности воспринимать и понимать то, что есть, поглощая нас тем, что будет хотя бы даже тогда, когда нас самих больше не будет.
И думается мне, что нужно уметь разбираться, где доброе выражение лица, а где глупое, где строгое, а где жестокое, где злое, а где скорбное, где высокомерное, а где задумчивое – и так далее в отношении других свойств характера, которые легко спутать…
И потому Солон был бы более прав, если б сказал, что человек никогда не бывает счастливым, раз он может быть счастлив лишь после того.
Мы никогда не бываем у себя дома, мы всегда пребываем где-то вовне. Опасения, желания, надежды влекут к будущему; они лишают нас способности воспринимать и понимать то, что есть, поглощая нас тем, что будет хотя бы даже тогда, когда нас самих больше не будет.
Таким-то образом, в те мгновения, когда нас охватывает живая и жгучая страсть.
Отсюда и рождается иной раз неожиданное изнеможение, так несвоевременно овладевающее влюбленными, та ледяная холодность, которая охватывает их по причине чрезмерной пылкости, в самый разгар наслаждений. Всякая страсть, которая оставляет место для смакования и размышления, не есть сильная страсть.
Почти все наши мнения опираются на некий авторитет и на веру. В этом нет беды: ибо в наш слабый духовно век мы, руководствуясь лишь своим разумением, сделали бы самый плачевный выбор. Поучения Сократа, сохраненные в писаниях его друзей, восхищают нас лишь потому, что их чтят и уважают все, а не потому, что мы ими прониклись: в жизни мы их не применяем. Возникни что-либо подобное в наши дни, весьма немногие одобрили бы его.
Я нисколько не помышлял ни о твоей пользе, ни о своей славе.
Опасения, желания, надежды влекут к будущему; они лишают нас способности воспринимать и понимать то, что есть, поглощая нас тем, что будет хотя бы даже тогда, когда нас самих больше не будет.
К чему бежать от придворного рабства, если заводишь его в своей собственной.
Что до стойкости, то мы нуждаемся в ней, чтобы терпеливо сносить невзгоды, с которыми нет средств бороться.
Со мной бывает и так, что я не нахожу себя там, где ищу, и вообще я чаще нахожу себя благодаря счастливой случайности, чем при помощи самоисследования.
Пифагорейцы считают, что благо определенно и ограниченно, тогда как зло неопределенно и неограниченно.
Люди не видят различия между памятью и способностью мыслить
Платон с достаточным основанием назвал ее великою и могущественною богинею.
Почему же трудно поверить этому? Между моим способом одеваться и тем, как одет в наших краях крестьянин, я нахожу различие большее, чем между его одеждою и одеждою человека, прикрытого своею кожей.
И нетрудно убедиться, что этот обычай делает для нас невозможным то, что в действительности вовсе не является таковым. В самом деле, народы, не имеющие никакого понятия об одежде, обитают примерно в том же климате, что и мы; а, кроме того, наиболее чувствительные части нашего тела остаются открытыми, например, глаза, рот, нос, уши, а у наших крестьян, – как, впрочем, и наших предков, – сверх того еще грудь и живот. И если бы нам от рождения было.
Некто, увидев в разгаре зимы одного из наших нищих, который, не имея на себе ничего, кроме рубашки, чувствовал себя все же не хуже, чем тот, кто закутан по самые уши в куний мех, спросил его, как он может терпеть такой холод. «Ну, а вы, сударь, – ответил тот, – ведь и у вас тоже лицо ничем не прикрыто. Вот так и я – весь словно лицо».
Александр видел народ, где плодовые деревья закапывают на зиму в землю, чтобы предохранить.
Что касается одежды, то мексиканский царь менял четыре раза в день свои облачения и никогда не надевал снова уже хотя бы раз надетого платья. Он употреблял их для раздачи в качестве наград и пожалований; равным образом ни один горшок, блюдо или другая кухонная и столовая утварь не были подаваемы ему дважды.
Геродот рассказывает, что во время войн египтян с персами и им и другими было замечено, что головы убитых египтян гораздо крепче, чем головы персов, потому что первые бреют их и оставляют непокрытыми с детских лет, тогда как у вторых они постоянно покрыты в юные годы колпаками, а позднее – тюрбанами.
Опасаться надо было не того, что я сделаю что-нибудь плохое, а того, что я ничего не буду делать. Ничто не предвещало, что я буду злым, но все – что я буду бесполезным. Можно было предвидеть, что мне будет свойственна любовь к безделью, но не любовь к дурному.
Пусть он приспосабливается к обычаям своего времени. Он должен уметь делать все без исключения, но любить делать должен только хорошее.
Пусть он преподаст юноше не столько знания исторических фактов, сколько уменье судить о них.
Истина и доводы разума принадлежат всем, и они не в большей мере достояние тех, кто высказал их впервые, чем тех, кто высказал их впоследствии.
Наша душа совершает свои движения под чужим воздействием, следуя и подчиняясь примеру и наставлениям других. Нас до того приучили к помочам, что мы уже не в состоянии обходиться без них. Мы утратили нашу свободу и собственную силу.
Я ставлю своею целью показать себя здесь лишь таким, каков я сегодня, ибо завтра, быть может, я стану другим, если узнаю что-нибудь новое, способное произвести во мне перемену.
Порицать в другом свои недостатки, думается мне, столь же допустимо, как порицать – а это я делаю весьма часто – чужие в себе. Обличать их следует всегда и везде, не оставляя им никакого пристанища.
Второй оправдывать гораздо труднее.
Те, кто расшатывает государственный строй, чаще всего первыми и гибнут при его крушении. Плоды смуты никогда не достаются тому, кто ее вызвал; он только всколыхнул и замутил воду, а ловить рыбу будут уже другие.
И чего не в силах втемяшить в мудрейшие головы философия, не внушает ли обычай своей властью самому темному простолюдину?
При свиданиях царствующих особ руководствуются, как говорят люди знающие, следующим правилом: кто среди них самый могущественный, тому и полагается быть в назначенном месте прежде других.
Но делать то, что делают, как я указал выше, иные, а именно: облачаться до кончиков ногтей в чужие доспехи, выполнять задуманное, как это нетрудно людям, имеющим общую осведомленность, путем использования клочков древней мудрости, понатыканных то здесь, то там, словом, пытаться скрыть и присвоить чужое добро – это, во-первых, бесчестно и низко, ибо, не имея ничего за душой, за счет чего они могли бы творить, эти писаки все же пытаются выдать чужие ценности за свои, а во-вторых, – это величайшая глупость, поскольку они вынуждены довольствоваться добытым с помощью плутовства одобрением невежественной толпы, роняя себя в глазах людей сведущих, которые презрительно морщат нос при виде этой надерганной отовсюду мозаики, тогда как только их похвала и имеет значение.
Не без основания отмечают своенравие этого органа, так некстати оповещающего нас порой о своей готовности, когда нам нечего с нею делать, и столь же некстати утрачивающего ее, когда мы больше всего нуждаемся в ней.
Сноха Пифагора говаривала, что женщина, которая спит с мужчиною, должна вместе с платьем сбрасывать с себя и стыдливость, а затем вместе с платьем вновь обретать ее.
Этой невзгоды следует опасаться лишь на первых порах, когда наша душа сверх меры охвачена, с одной стороны, пылким желанием, с другой – робостью, и особенно если благоприятные обстоятельства застают нас врасплох и требуют решительности и быстроты действий; тут уж действительно ничем не поможешь.
Вполне вероятно, что вера в чудеса, видения, колдовство и иные необыкновенные вещи имеют своим источником главным образом воображение, воздействующее с особой силой на души людей простых и невежественных, поскольку они податливее других. Из них настолько вышибли способность здраво судить, воспользовавшись их легковерием, что им кажется, будто они видят то, чего на деле вовсе не видят.
Я держусь того мнения, что так называемое наведение порчи на новобрачных, которое столь многим людям причиняет большие неприятности и о котором в наше время столько толкуют, объясняется, в сущности, лишь действием тревоги и страха.
Мы стремимся, пользуясь любыми предлогами, выйти из подчинения и присвоить себе право распоряжаться; всякий из нас – и это вполне естественно – домогается свободы и власти.
Сократ – у Платона – потешается над Лахетом.
Если бы разговаривать с самим собой не было свойством сумасшедших, то каждый день можно было слышать, как я ворчу на себя, обзывая себя дерьмом.
Делай свое дело и познай самого себя.
Люди необразованные в глазах толпы кажутся более убедительными, чем образованные.
Познание начинается с удивления.
Нам следует обращаться со своими друзьями так же, как мы хотели бы, чтобы друзья обращались с нами.
Природа желания — неудовлетворённость, и большинство людей живёт, испытывая лишь это чувство.
Для счастья нужен ещё и случай.
Счастье есть смысл и назначение жизни, единственная цель человеческого существования.
О, друзья мои! Нет на свете друзей!
Непродуманная жизнь ничего не стоит.
Дружба довольствуется возможным, не требуя должного.
Хорошо рассуждать о добродетели — не значит еще быть добродетельным, а быть справедливым в мыслях — не значит еще быть справедливым на деле.
Музыка облагораживает нравы.
Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию.
Пытливости нашей нет конца, удовлетворённость ума — признак его ограниченности или усталости.
Следует отличать душевный порыв человека от твёрдой и постоянной привычки.
Все бедствия не стоят того, чтобы, желая избежать их, стремиться к смерти.
Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.
Пусть наставник заставляет ученика как бы просеивать через сито все, что он ему преподносит, и пусть ничего не вдалбливает ему в голову, опираясь на свой авторитет и влияние.
Разве мошенничество становится менее гадким от того, что речь идет о нескольких су, а не о нескольких экю? Оно гадко само по себе.
Не нужда, но скорей изобилие порождает в нас жадность.
Весло, погруженное в воду, кажется нам надломленным. Таким образом, важно не только то, что мы видим, но и как мы это видим.
Всякое убеждение может быть достаточно сильным, чтобы заставить людей отстаивать его даже ценой жизни.
Одну только правду говорить невозможно.
Природа может всё и всё творит.
Даже на самом высоком из земных престолов сидим мы на своем заду.
Вовсе не требуется всегда говорить полностью то, что думаешь, это было бы глупостью; но все, что бы ты ни сказал, должно отвечать твоим мыслям; в противном случае это — злостный обман.
Отсюда вытекает общее правило, что все исцеляется своею противоположностью, ибо только боль врачует боль.
Ибо, кому пост придает здоровья и бодрости, кому рыба нравится больше, для того пост уже не будет исцеляющим душу средством.
Мудрец в понимании перипатетиков не свободен от душевных потрясений, но он умеряет их.
То же самое происходит, когда его охватывают страсти: лишь бы мысль сохраняла ясность и не нарушалась в своем течении, лишь бы разум, оставаясь непоколебимым и верным себе, не поддался чувству страха или страдания.
Гомера, восхваляющего Энея за уменье искусно применять бегство…
Ниобея, потеряв сначала семерых сыновей, а затем столько же дочерей и не выдержав стольких утрат, в конце концов превратилась в скалу.
Стоики воспрещают мудрецу предаваться ему.
Величие государя, говорит некий древний писатель, труднее низвести от его вершины до половины, чем низвергнуть от половины до основания.
Один из отцов церкви сказал, что мы чувствуем себя лучше в обществе знакомой собаки, чем с человеком, язык которого нам не знаком.
От этого и проистекает, что мы встречаем людей, в других отношениях вполне честных и добропорядочных, но покоренных и порабощенных этим пороком…
У меня есть портной, вообще говоря, славный малый, но ни разу не слышал я от него хотя бы словечка правды, и притом даже тогда, когда она могла бы доставить ему только выгоду.
Еще хуже поступают те, которые в течение всей своей жизни таят злобу к кому-нибудь из своих ближних, выражая ее лишь в последнем изъявлении своей воли.
Впрочем, главное условие успеха таких гадателей – это темный язык, двусмысленность и причудливость пророческих словес, в которые авторы этих книг не вложили определенного смысла с тем, чтобы потомство находило здесь все, чего бы ни пожелало.
Если не занять его определенным предметом, который держал бы его в узде, он начинает метаться из стороны в сторону, то туда, то сюда, по бескрайним полям воображения.
Как пустующая земля, если она жирна и плодородна, зарастает тысячами видов сорных и бесполезных трав и, чтобы заставить ее служить в наших целях, необходимо сначала подвергнуть ее обработке и засеять определенными семенами.
Первого марта тысяча пятьсот восьмидесятого года.
С другой стороны, нелишне отметить, что безусловное повиновение полезно лишь при наличии точного и определенного приказания. Обязанности послов допускают больше свободы в действиях.
Если повиновение оказывают не беспрекословно, но сохраняя за собой известную независимость, то это большая помеха для отдающего приказание. Публий Красс, тот самый, которого римляне считали пятикратно.
Есть, однако, основание опасаться, что позор не только повергает в отчаянье тех, кто наказан подобным образом, и не только доводит их до полнейшего равнодушия, но и превращает порой во врагов. Во времена наших отцов господин де Франже, некогда заместитель главнокомандующего в войсках маршала Шатильона, назначенный маршалом де Шабанном на пост губернатора Фуэнтарабии вместо господина дю Люда и сдавший этот город испанцам, был приговорен к лишению дворянского звания, и как он сам, так и его потомство были объявлены простолюдинами, причислены к податному сословию и лишены права носить оружие. Этот суровый приговор был исполнен над ними в Лионе. В дальнейшем такому же наказанию были подвергнуты все дворяне, которые находились в городе Гизе, когда туда вступил граф Нассауский; с той поры то же претерпели и некоторые другие.


Я слышал как-то от одного принца и весьма крупного полководца, что нельзя осуждать на смерть солдата за малодушие; это мнение было высказано им за столом, после того как ему рассказали о суде над господином де Вервеном, приговоренным к смерти за сдачу Булони. И в самом деле, я нахожу вполне правильным, что проводят отчетливую границу между поступками, проистекающими от нашей слабости, и теми, которые порождены злонамеренностью. Совершая последние, мы сознательно восстаем против велений нашего разума, запечатленных в нас самою природою, тогда как, совершая первые, мы имели бы основание, думается мне, сослаться на ту же природу, которая создала нас столь немощными и несовершенными; вот почему весьма многие полагают, что нам можно вменять в вину только содеянное нами вопреки совести. На этом и основано в известной мере как мнение тех, кто осуждает смертную казнь для еретиков и неверующих, так и правило, согласно которому адвокат и судья не могут привлекаться к ответственности за промахи, допущенные по неведению при отправлении ими должности.
Храбрости, как и другим добродетелям, положен известный предел, преступив который, начинаешь склоняться к пороку. Вот почему она может увлечь всякого, недостаточно хорошо знающего ее границы – а установить их с точностью действительно нелегко, – к безрассудству, упрямству и безумствам всякого рода. Это обстоятельство и породило обыкновение наказывать во время войны – иногда даже смертью – тех, кто упрямо отстаивает укрепленное место, удержать которое, по правилам военной науки, невозможно. Иначе не было бы такого курятника, который, в надежде на безнаказанность, не задерживал бы продвижение целей армии. Господин коннетабль де Монморанси при осаде Павии получил приказание переправиться через Тичино и захватить предместье св. Антония; задержанный защитниками предмостной башни, оказавшими упорное сопротивление, он все же взял ее приступом и велел повесить всех оборонявшихся в ней. Так же поступил он и впоследствии, когда сопровождал дофина в походе по ту сторону гор; после того как замок Виллано был им захвачен и солдаты, озверев, перебили всех, кто находился внутри, за исключением коменданта и знаменосца, он велел, по той же причине, повесить и этих последних. Подобную же участь и в тех же краях испытал и капитан Бони, все люди которого были перебиты при взятии укрепления; так приказал Мартен Дю Белле, в ту пору губернатор Турина. Но поскольку судить о мощи или слабости укрепления можно, лишь сопоставив свои силы с силами осаждающих (ибо тот, кто достаточным основанием стал бы сопротивляться двум кулевринам, поступил бы как сумасшедший, если бы вздумал бороться против тридцати пушек), и так как здесь, кроме того, принимается обычно в расчет могущество вторгшегося государя, его репутация, уважение, которое ему должно оказывать, то существует опасность, что на весах его чаша всегда будет несколько перевешивать. А это, в свою очередь, приводит к тому, что такой государь начинает настолько мнить о себе и своем могуществе, что ему кажется просто нелепым, будто может существовать хоть кто-нибудь, достойный сопротивляться ему, и пока ему улыбается военное счастье, он предает мечу всякого, кто борется против него, как это видно хотя бы на примере тех свирепых, надменных и исполненных варварской грубости требований, которые были в обычае у восточных властителей да и ныне в ходу у их преемников.
Вот как Диагор, по прозвищу Атеист, находясь в Самофракии, ответил тому, кто, показав ему в храме многочисленные дарственные приношения с изображением людей, спасшихся при кораблекрушении, обратился к нему с вопросом: «Ну вот, ты, который считаешь, что богам глубоко безразличны людские дела, что ты скажешь о стольких людях, спасенных милосердием?» «Пусть так, – ответил Диагор. – Но ведь тут нет изображений утонувших, а их несравненно больше».
Вот почему мудрецы утверждают, что судить о человеке надо, основываясь главным образом на его обыденных поступках, наблюдая его повседневное существование.
Ведь даже нам, заурядным людям, удается иногда подняться душой, если мы вдохновлены чьими-нибудь словами или примером, превосходящими обычный уровень; но это бывает похоже на какой-то порыв, выводящий нас из самих себя; а как только этот вихрь уляжется, душа съеживается, опадает и спускается если не до самых низин, то, во всяком случае, до такого уровня, где она уже не та, какой только что была; и тогда по любому поводу – будь то разбитый стакан или упущенный сокол – наша душа приходит в ярость, подобно всякой самой грубой душе.
Я знаю по опыту, что следует отличать душевный порыв человека от твердой и постоянной привычки. Знаю я также прекрасно, что для человека нет ничего невозможного, вплоть до того, что мы способны иногда, как выразился некий автор, превзойти даже божество, – и это потому, что гораздо больше заслуги в том, чтобы, преодолев себя, приобрести свободу от страстей, нежели в том, чтобы быть безмятежным от природы.
И действительно, чрезмерно сильное горе подавляет.
Право же, если кто разойдется, тому нелегко завершить свои разглагольствования или оборвать их на полуслове. А ведь нет лучшего способа узнать силу коня, как испытать его уменье останавливаться сразу и плавно. Но даже среди дельных людей мне известны такие, которые хотят, да не могут остановить свой разгон. И, силясь отыскать точку, где бы задержать наконец свой шаг, они продолжают тащиться, болтая и ковыляя.
Люди не видят различия между памятью и способностью мыслить, и это значительно ухудшает мое положение. Но они несправедливы ко мне, ибо на опыте установлено, что превосходная память весьма часто уживается с сомнительными умственными способностями. Они несправедливы еще и в другом отношении: ничто не удается мне так хорошо, как быть верным другом.
О силе моей привязанности судят по моей памяти; природный недостаток перерастает, таким образом, в нравственный. «Он забыл, – говорят в этих случаях, – исполнить такую-то мою просьбу и такое-то свое обещание. Он забывает своих друзей. Он не вспомнил, что из любви ко мне ему следовало сказать или сделать то-то и то-то и, напротив, умолчать о том-то и том-то». Я и в самом деле могу легко позабыть то-то и то-то, но сознательно пренебречь поручением, данным мне моим другом, – нет, такого со мной не бывает. Пусть они удовольствуются моею бедой и не превращают ее в своего рода коварство, которому так враждебна моя натура…
Счастлив тот, кто умеет тешить и ублажать свои чувства тем, что бесчувственно, кто умеет жить своей собственной смертью.
Так будем же ради порядка и спокойствия в государстве терпеливо сносить недостойных меж ними, будем скрывать их пороки, будем помогать своим одобрением даже самым незначительным их начинаниям, пока их власть нуждается в нашей поддержке.
Кто достаточно знает себя, тот не посчитает чужого дела своим, тот больше всего любит себя и печется о своем благе, тот отказывается от бесполезных занятий, бесплодных мыслей и неразрешимых задач.
Оттого, – сказал Псамменит, – что лишь это последнее огорчение может излиться в слезах, тогда как для горя, которое причинили мне два первых удара, не существует способа выражения.
Итальянцы гораздо удачнее окрестили этим же словом коварство и злобу.
Каждому судьбу определяет его собственный нрав (лат.). Корнелий Непот. Жизнеописание Аттика.
Все вещи таковы, каков дух их владельца; для того, кто умеет ими пользоваться, они хороши, а для того, кто пользуется неправильно, плохи.
Не будьте более мудрыми, чем следует, но будьте мудрыми в меру.
Мне показалось, что для моего ума нет и не может быть большего благодеяния, чем предоставить ему возможность в полной праздности вести беседу с самим собою.
«Делай свое дело и познай самого себя». Каждая из обеих половин этой заповеди включает в себе и вторую половину ее и, таким образом, охватывает весь круг наших обязанностей. Всякий, кому предстоит делать дело, увидит, что прежде всего он должен познать, что он такое и на что он способен. Кто достаточно знает себя, тот не посчитает чужого дела своим, тот больше всего любит себя и печется о своем благе, тот отказывается от бесполезных занятий, бесплодных мыслей и неразрешимых задач.
Я проникаюсь ненавистью к народоправству, хотя этот образ правления и представляется мне наиболее естественным и справедливым.
Если нет крайней необходимости и меня не толкает к этому любовное наслаждение, я никогда не позволяю себе нескромных поступков и не обнажаю ни перед кем того, что по обычаю должно быть прикрыто…
Так будем же ради порядка и спокойствия в государстве терпеливо сносить недостойных меж ними, будем скрывать их пороки, будем помогать своим одобрением даже самым незначительным их начинаниям, пока их власть нуждается в нашей поддержке. Но лишь только нашим взаимоотношениям с ними приходит конец, нет никаких оснований ограничивать права справедливости и свободу выражения наших истинных чувств, отнимая тем самым у добрых подданных славу верных и почтительных слуг государя, чьи недостатки были им так хорошо известны, и лишая потомство столь поучительного примера.
Если не занять его определенным предметом, который держал бы его в узде, он начинает метаться из стороны в сторону, то туда, то сюда, по бескрайним полям воображения.
Еще хуже поступают те, которые в течение всей своей жизни таят злобу к кому-нибудь из своих ближних, выражая ее лишь в последнем изъявлении своей воли. Возбуждая в обиженном неприязнь к их памяти, они показывают тем самым, что мало пекутся о своей чести и еще меньше о совести, ибо не хотят угасить в себе злобного чувства хотя бы из уважения к смерти и оставляют его жить после себя.
Мы обязаны повиноваться и покоряться всякому без исключения государю, так как он имеет на это бесспорное право; но уважать и любить мы должны лишь его добродетели.
И действительно, чрезмерно сильное горе подавляет полностью нашу душу, стесняя свободу ее проявлений.
Оттого, – сказал Псамменит, – что лишь это последнее огорчение может излиться в слезах, тогда как для горя, которое причинили мне два первых удара, не существует способа выражения.
Равным образом не совпадают с дружбой и те четыре вида привязанности, которые были установлены древними: родственная, общественная, налагаемая гостеприимством и любовная, – ни каждая в отдельности, ни все, вместе взятые…
Они создали этот образ, чтобы передать то мрачное, немое и глухое оцепенение, которое овладевает нами, когда нас одолевают несчастья, превосходящие наши силы…
Достоинство стиля заключается в ясности.
Злые поступки совершаются по доброй воле.
Властвует над страстями не тот, кто совсем воздерживается от них, но тот, кто пользуется ими так, как управляют кораблем или конем, то есть направляет их туда, куда нужно и полезно.
Для того, чтобы совершать благородные поступки, необязательно царить над сушей и морями.
Пословица — сохранившийся обломок древней философии.
В бедности и других жизненных несчастьях настоящие друзья — это надежное прибежище.
Целое больше суммы его частей.
Обратить к нравственному совершенству большинство рассуждения не способны, потому что большинству людей по природе свойственно подчиняться не чувству стыда, а страху, и воздерживаться от дурного не потому, что это позорно, но опасаясь мести.
Благо везде и повсюду зависит от соблюдения двух условий: правильного установления конечных целей и отыскания соответствующих средств, ведущих к конечной цели.
Свободный человек — тот, который существует ради себя, а не ради другого.
Эгоизм заключается не в любви самого себя, а в большей, чем должно, степени этой любви.
Добро для человека — это активное использование способностей его души в соответствии с высоким достоинством или добродетелью.
Музыка способна оказывать известное воздействие на этическую сторону души.
Начало есть более чем половина всего.
Более подходит нравственно хорошему человеку выказать свою честность.
Благодарность стареет быстро.
Комедия имеет намерение отображать людей худших, а трагедия — лучших, чем существующие.
Дружба — золотая середина между стремлением нравиться и хамством.
Если бы ложь, подобно истине, была одноликою, наше положение было бы значительно легче. Мы считали бы в таком случае достоверным противоположное тому, что говорит лжец. Но противоположность истине обладает сотней тысяч обличий и не имеет пределов.
Не всё, что колеблется, падает.
Благоразумию также свойственны крайности, и оно не меньше нуждается в мере, чем легкомыслие.
Когда творишь добро, сам испытываешь некое радостное удовлетворение и законную гордость, сопутствующую чистой совести.
Ни одна страсть не помрачает в такой мере ясность суждения, как гнев.
Страх — это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.
Человек — изумительно суетное, поистине непонятное и вечно колеблющееся существо.
Нельзя полагаться на те доходы, которые мы только надеемся получить, какими бы верными они нам ни казались.
Кто заражён страхом болезни, тот уже заражён болезнью страха.
Смерть должна быть такой же, как и жизнь — мы не становимся другими только потому, что умираем.
Книжная учёность — украшение, а не фундамент.
Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.
Судьба поставляет нам только сырой материал, и нам самим предоставляется придать ему форму.
Будь я писателем, я вел бы журнал смертей разных людей: читая его, люди учились бы не только умирать, но и жить.
Если счастливое супружество и впрямь существует, то лишь потому, что более походит на дружбу, чем на любовь.
В моей жизни было много страшных несчастий, большая часть которых так и не случилась.
Смысл жизни в том, чтобы предоставить себя самому себе.
Шутить надо для того, чтобы совершать серьёзные дела.
То, что в нашей власти сделать, также в нашей власти не делать.
Серьёзное разрушается смехом, смех — серьёзным.
Нравственная добродетель сказывается в удовольствиях и страданиях: ибо если дурно мы поступаем ради удовольствия, то и от прекрасных поступков уклоняемся из-за страданий.
Камень, который по природе падает вниз, не приучишь подниматься вверх, приучай его, подбрасывая вверх хоть тысячу раз.
Стыдно не уметь защищать себя рукою, но еще более стыдно не уметь защищать себя словом.
Тот, кто не научился подчиняться, не может быть хорошим лидером.
Мы являемся тем, что постоянно делаем. Совершенство, следовательно, не действие, а привычка.
Грамотность не может служить мерилом образованности.
Для того чтобы испытывать страх, человек должен испытывать некоторую надежду на спасение того, за что он тревожится; доказательством этому служит то, что страх заставляет людей размышлять, между тем как о безнадежном никто не размышляет.
Воспитание нуждается в трёх вещах: в даровании, науке, упражнении.
Ясность — главное достоинство речи.
Конечной целью войны служит мир, работы — досуг.
Про Александра:
— Негоже царю присутствовать, отсутствуя.
Свойство тирана — отталкивать всех, сердце которых гордо и свободно.
Толерантность и апатия, эти две последних добродетели умирающего общества.
Страх определяют как боль от ожидание зла.
Молчаливость и скромность — качества очень пригодные для разговора.
Взять город приступом, выслать посольство, царствовать над народом — все это блестящие деяния. Смеяться, любить и кротко обращаться со своей семьей, не противоречить самому себе — это нечто более редкое, более сложное и менее заметное для окружающих.
Тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред.
Хороши или плохи события нашей жизни, во многом зависит от того, как мы их воспринимаем.
В природе нет ничего бесполезного.
Не представляю себе, как можно довольствоваться знаниями, полученными из вторых рук; хотя чужое знание может нас кое-чему научить, мудр бываешь лишь собственной мудростью.
Знания — обоюдоострое оружие, которое только обременяет и может поранить своего хозяина, если рука, которая держит его, слаба и плохо умеет им пользоваться.
Когда судят об отдельном поступке, то, прежде чем оценить его, надо учесть разные обстоятельства и принять во внимание весь облик человека, который совершил его.
Нечестные средства, с помощью которых многие возвышаются, ясно говорят о том, что и цели также не стоят доброго слова.
Подлинно разумное обучение изменяет и наш ум и наши нравы.
Есть все основания утверждать, что невежество бывает двоякого рода: одно, безграмотное, предшествует науке; другое, чванное, следует за нею. Этот второй род невежества так же создаётся и порождается наукой, как первый разрушается и уничтожается ею.
Вспомните того человека, которого спросили, зачем он так усердствует в своем искусстве, которое никто не может понять.
«С меня достаточно немногих, — ответил он. — С меня довольно и не одного».
В этой церкви (святого Иоанна Латеранского, Сан-Джованни-ин-Латерано) несколько лет тому назад многочисленная группа португальцев объединилась в странное братство. Они женились друг на друге. Мужчина с мужчиной, со всеми церемониями, каких придерживаемся мы во время наших свадеб; вместе празднуют Пасху, проводят такую же свадебную мессу, а затем спят и живут вместе. Римские мудрецы говорят, что если только брак делает законным связь мужчины и женщины, то этим хитрецам показалось, что и эта связь будет законной, если ее подтвердить церковными таинствами и церемонией.
Шум оружия заглушает голос законов.
Кто попадает далее цели, тот так же промахивается, как и тот, кто не попал в цель.
Назовите мне какое-нибудь самое чистое и выдающееся деяние, и я берусь обнаружить в нем, с полным правдоподобием, полсотни порочных намерений.
Я хотел бы, чтобы воспитатель с самого начала, сообразуясь с душевными склонностями доверенного ему ребёнка, предоставил ему возможность свободно проявлять эти склонности, предлагая ему изведать вкус разных вещей, выбирать между ними и различать их самостоятельно, иногда, напротив, позволяя отыскивать дорогу ему самому. Я не хочу, чтобы наставник один всё решал и только один говорил; я хочу, чтоб он тоже слушал своего питомца.
Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды.
В общении с людьми ум человеческий достигает изумительной ясности.
Человек — политическое (общественное) животное.
Пустота возможна лишь как понятие в сознании человека: природа не терпит пустоты.
По большей части будущее подобно прошедшему.
Воспитание — в счастье украшение, а в несчастье прибежище.
Из справедливости выходят все добродетели.
Все люди от природы стремятся к знанию.
Человек вне общества — или бог, или зверь.
Искусство завершает то, что не в состоянии завершить природа. Художник даёт нам возможность познать неосуществленные цели природы.
Как же сознание прикрепляется к телу?
Человек с чувством юмора — это и тот, кто умеет отпустить меткую шутку, и тот, кто переносит насмешки.
Счастье — на стороне того, кто доволен.
Кто осмысленно устремляется ради добра в опасность и не боится ее, тот мужествен, и в этом мужество.
В самые темные моменты нашей жизни вы должны стараться видеть свет.
Образованный ум умеет рассматривать мысль, не соглашаясь с ней.
Вопреки мнению некоторых, не разум — начало и руководитель добродетели, а, скорее, движения чувств.
Мужество — добродетель, в силу которой люди в трудностях совершают прекрасные дела.
Все льстецы — прихвостни.
Никогда душа не мыслит без образа.
Я считаю себя средним человеком, за исключением того факта, что считаю себя средним человеком.
Нет ни одного честного человека, который, сопоставив свои поступки и мысли с велениями законов, не пришел бы к выводу, что на протяжении своей жизни он добрый десяток раз заслуживал виселицы.
После тех лиц, которые занимают самые высокие посты, я не знаю более несчастных, чем те, что им завидуют.
Иметь дело с людьми, которые восхищаются нами и во всём нам уступают, — удовольствие весьма пресное и даже вредное для нас…
Понимать сердцем — значит не понимать.
Мне неведомы браки, которые распадались бы с большей лёгкостью или были бы сопряжены с большими трудностями, нежели заключенные из-за увлечения красотой или по причине влюблённости.
Нередко сам порок толкает нас на добрые дела.
Мир наш — только школа, где мы учимся познавать. Самое важное — не взять приз, а проявить больше всего искусства в состязании.
Знать наизусть — ещё вовсе не значит знать; это только держать в памяти то, что ей дали на хранение. А тем, что знаешь по-настоящему, ты вправе распорядиться, не оглядываясь на хозяина, не заглядывая в книгу.
Нашему телу свойственно более или менее одинаковое сложение и одинаковые склонности. Душа же наша бесконечно изменчива и принимает самые разнообразные формы, обладая при этом способностью приспосабливать к себе и к своему состоянию ощущения нашего тела и все прочие его проявления.
Лучше всего добровольная смерть. Жизнь зависит от воли других, смерть же зависит только от нас.
Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.
Пусть учитель спрашивает с ученика не только слова затверженного урока, но и смысл и самую суть его, и судить о пользе, которую он принёс, не по показаниям памяти своего питомца, а по его жизни. И пусть, объясняя что-либо ученику, он покажет ему это с сотни разных сторон и применит к множеству различных предметов, чтобы проверить, понял ли ученик как следует и в какой мере усвоил это.
От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения.
Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла.
Доблесть может проявиться независимо от того, надето ли на вас домашнее платье или боевые доспехи, находитесь вы у себя дома или в военном лагере, опущена ли ваша рука или занесена для удара.
Излишество в удовольствиях — это распущенность, и она заслуживает осуждения.
Мудрость — это самая точная из наук.
Ошибаться можно различно, верно поступать можно лишь одним путём, поэтому-то первое легко, а второе трудно; легко промахнуться, трудно попасть в цель.
Узнать самого себя — это и самое трудное, (…) и самое радостное, (…) но самих себя своими силами мы не можем видеть (…); при желании видеть своё лицо мы смотримся в зеркало (…), при желании познать самих себя мы можем познать себя, глядя на друга. Ведь друг, как мы говорим, это «второе я». (…) Знать себя невозможно без помощи друга.
Счастье, по-видимому, заключается в досуге.
В чём смысл жизни? Служить другим и делать добро.
Ложь и истина не находятся в вещах, а в мыслях. Связь и разделение находятся в мысли, но не в вещах.
Человек, достигший совершенства, выше всех животных; но зато он ниже всех, если он живёт без законов и без справедливости. Действительно, нет ничего чудовищнее вооружённой несправедливости.
Совесть — это правильный суд доброго человека.
Бедность — источник возмущений и преступлений.
Ничто так не истощает и не разрушает человеческий организм, как физическое бездействие.
Имеющие опыт преуспевают больше, нежели те, кто обладает отвлеченным знанием, но не имеет опыта.
Природа дала человеку в руки оружие — умственную и нравственную силу, а ими вполне можно пользоваться в обратную сторону. Поэтому человек, лишенный добродетели, оказывается существом самым нечестивым и диким, низменным в своих половых и вкусовых позывах.
Природа не терпит пустоты.
Мудрец не свободен от страстей, а умерен в страстях
Смелый поступок не должен непременно предполагать доблесть у совершившего его человека.
Среди тысячи наших привычных поступков мы не найдем ни одного, который мы совершали бы непосредственно ради себя.
Будемте остерегаться, чтобы старость не наложила больше морщин на нашу душу, чем на наше лицо.
Вожделение, испытываемое нами к женщине, направлено лишь к стремлению избавиться от мучения, порождаемого пылким и неистовым желанием.
Кара, постигшая тебя, ещё очень мягка по сравнению с тем, что терпят другие: Это поистину отеческое наказание.
Опасное дело — нападать на человека, у которого осталось только одно средство спасения — оружие, ибо необходимость — жестокая наставница.
И действительно, лживость — постыдный порок. Только слово делает нас людьми, только слово даёт возможность общаться между собой. И если бы мы сознавали всю мерзость и тяжесть упомянутого порока, то карали бы его сожжением на костре с бо́льшим основанием, чем что — либо другое.
Трудное дело — сохранить в неприкосновенности свое суждение, когда на него так давят общепринятые взгляды.
Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое.
Старикам не стоит думать о смерти: пусть лучше позаботятся о том, как получше разрыхлить грядки на огороде.
Недостаточно, чтобы воспитание только не портило нас, — нужно, чтобы оно изменяло нас к лучшему.
Если, с одной стороны, наш ум крепнет вследствие соприкосновения с умами обширными и развитыми, то, с другой стороны, нельзя себе представить, насколько он теряет и вырождается вследствие постоянного знакомства и сношения с умами низменными и болезненными.
Массе свойственны глупость и легкомыслие, из-за которых она позволяет вести себя куда угодно, завороженная сладостными звуками красивых слов и не способная проверить разумом и познать подлинную суть вещей.
Как только женщина становится нашей, мы перестаем ей принадлежать.
Мы научили женщин краснеть при малейшем упоминании о всех тех вещах, делать которые им ни в какой мере не зазорно.
Природа — приятный наставник, и даже не столько приятный, сколько осторожный и верный.
Душа, вместившая в себя философию, не может не заразить своим здоровьем и тело. Царящие в ней покой и довольство она не может не излучать вовне.
Отличительный признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни.
Предпочитай, чтобы у человека кровь приливала к щекам, чем чтобы она была им пролита.
Совесть может преисполнять нас страхом, так же как может преисполнять уверенностью и душевным спокойствием.
Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что происходит.
В каждом государстве жажда славы растет вместе со свободой подданных и уменьшается вместе с ней: слава никогда не уживается с рабством.
Вместо того чтобы стремиться узнать других, мы хлопочем только о том, как бы выставить напоказ себя, и наши заботы направлены скорее на то, чтобы не дать залежаться своему товару, нежели чтобы приобрести для себя новый.
Все в человеке идет вместе с ним в гору и под гору.
Гнусное и бессмысленное занятие — без конца заниматься своими деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает жадность.
Глупость и разброд в чувствах — не такая вещь, которую можно исправить одним добрым советом.
Душа извлекает для себя пользу решительно из всего. Даже заблуждения, даже сны — и они служат её целям: у нее все пойдет в дело, лишь бы оградить нас от опасности и тревоги.
Если учителя просвещают своих многочисленных учеников, преподнося им всем один и тот же урок и требуя от них одинакового поведения, хотя способности их вовсе не одинаковы, то нет ничего удивительного, что среди огромной толпы детей найдется всего два или три ребенка, которые извлекают настоящую пользу из подобного преподавания.
Там, где отсутствует власть закона, там нет места и какой-либо форме государственного строя.
Признак образованного ума — способность усвоить мысль, не принимая ее за истину.
Нигде нет так мало единства и так много разногласий, как среди рабов.
Свойство добродетели состоит, скорее, в том, чтобы делать добро, а не принимать его, и в том, чтобы совершать прекрасные поступки, более, чем в том, чтобы не совершать постыдных.
Опьянение — добровольное сумасшествие.
Память — писарь нашей души.
Мужество обнаруживается в страхах и дерзаниях, соразмерных человеку.
Не следует страшиться ни бедности, ни болезней, ни вообще того, что бывает не от порочности и не зависит от самого человека.
Скромность — середина между бесстыдством и стеснительностью.
Более мудр во всякой науке тот, кто более точен и более способен научить выявлению причин.
Не для того мы рассуждаем, чтобы знать, что такое добродетель, а для того, чтобы стать хорошими людьми.
Преступление нуждается лишь в предлоге.
Часто повторяемое действие становится природным свойством.
Тело находится в лучшей форме между 30 и 35 годами.
Рассудительность проявляется в частных случаях, с которыми знакомятся на опыте, а молодой человек не бывает опытен, ибо опытность дается за долгий срок.
Застарелое и хорошо знакомое зло всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного.
Истина не становится мудрее от своего возраста.
Я предпочитаю самостоятельно ковать себе душу, а не украшать её позаимствованным добром.
Что касается пьянства, то этот порок — насквозь телесный и материальный. Поэтому самый грубый из всех ныне существующих народов — тот, у которого особенно распространен этот порок. Другие пороки притупляют разум, пьянство же разрушает его и поражает тело.
Наука пригодна лишь для сильных умов, а они весьма редки.
Мы не в силах придумать человеку лучшую похвалу, чем сказав, что он одарен от природы.
Между одними людьми и другими дистанция гораздо большая, чем между некоторыми людьми и животными.
Любой человек может сказать нечто соответствующее истине, но выразить это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это хорошо.
Привычка терпеливо трудиться — это то же, что привычка терпеливо переносить боль.
Мне запрещают сомневаться в чудесах, грозя в противном случае самыми ужасными оскорблениями.
Болезнь для него по-настоящему тяжела тогда, когда из-за нее приходится прекращать работу. Эти люди ложатся в постель лишь для того, чтобы умереть…
Тот, кто боится, обречен страдать; он страдает уже оттого, чего боится.
Того, о чем я не знаю, хорошо оно или дурно, я не страшусь.
Благоразумие должно быть чем-то средним между распущенностью и бесчувствием.
Гражданином в общем смысле является тот, кто причастен и к властвованию и к подчинению.
Женщины, предающиеся пьянству, рожают детей, похожих в этом отношении на своих матерей.
Бог выше всякой добродетели, и не добродетелью определяется его достоинство, потому что в таком случае добродетель будет выше Бога.
Из ложных посылок можно вывести истинное заключение.
Во время морского путешествия смело смотрят на предстоящие опасности люди, незнакомые с бурями, и люди, по своей опытности знающие средства к спасению.
Шутка есть ослабление напряжения, ибо она есть отдых.
Противолежащие друг другу высказывания об одном и том же не могут быть истинны в одно и то же время.
Совершенно невозможно действовать в общественной жизни, не будучи человеком определенных этических правил.
Того, кто опасается обладать каким-либо благом, нельзя считать нравственно прекрасным. Хорош и прекрасен тот, для кого все хорошее хорошо, и его не портят такие вещи, как, например, богатство, власть.
Тверже тот, кто побеждает желания, а не воинов.
Счастье достижимо через реализацию своих потенциальных возможностей.
Везение — это удачи, к которым непричастен испытующий разум.
Мы являемся тем, что постоянно делаем. Следовательно, совершенство – не действие, а привычка.
Врачующий лечит не человека вообще, а конкретного человека. Поэтому если он обладает отвлеченным знанием, а опыта не имеет и познает общее, но содержащего в нем единичного не знает, то он часто ошибается в лечении, ибо лечить приходится единичное.
По утверждению мудрецов, учиться надо смолоду, на старости же лет наслаждаться знаниями.
Неукоснительно следовать своим склонностям и быть в их власти — это значит быть рабом самого себя.
Раскаяние требует жертв.
Понятие добродетели предполагает трудность и борьбу, добродетель не может существовать без противодействия.
Из всех призрачных стремлений нашего мира самое обычное и распространённое – это забота о нашем добром имени и о славе. В погоне за этой призрачной тенью, этим пустым звуком, неосязаемым и бесплотным, мы жертвуем и богатством, и покоем, и жизнью, и здоровьем – благами действительными и существенными… Из всех неразумных человеческих склонностей это, кажется, именно та, от которой даже философы отказываются позже всего и с наибольшей неохотой. Из всех она самая неискоренимая и упорная.
Я полагаю – и в этом я могу опереться на Сократа, что тот, у кого в голове сложилось о чём-либо живое и ясное представление, сумеет передать его на любом, хотя бы на тарабарском языке.
Ни разу еще слабый пол не показал нам примера этого, и по единодушному мнению всех философских школ древности, женщин здесь приходится исключить.
Если бы мне было дано вытесать себя по своему вкусу, то нет такой формы — как бы прекрасна она ни была, — в которую я желал бы втиснуться, с тем чтобы никогда уже с нею не расставаться.
Умеющие перенести шутку и прилично пошутить (…) доставляют одинаковое удовольствие своему ближнему.
Делать добро ближнему – это просвещенный эгоизм.

Leave your vote

0 Голосов
Upvote Downvote

Цитатница - статусы,фразы,цитаты
0 0 голоса
Ставь оценку!
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Add to Collection

No Collections

Here you'll find all collections you've created before.

0
Как цитаты? Комментируй!x