Лучшие цитаты из книги Хроники Нарнии (500 цитат)

Погрузитесь в волшебный мир Хроник Нарнии — серии захватывающих приключений, где реальность переплетается с фантазией. Откройте дверь в мир магии, добра и опасностей, где каждая страница наполнена загадками и удивительными открытиями. Путешествуйте вместе с героями через волшебные земли и столкнитесь с темными силами, которые испытывают веру, дружбу и мужество. Встречайте приключения, которые оставят незабываемый след в вашем сердце.

Плакать не плохо, пока ты плачешь, но рано или поздно слезы заканчиваются и тогда надо решать, что же делать.
Однажды вы станете такими взрослыми, что снова начните читать сказки.
Детство мы тратим впустую, желая стать взрослыми, а когда вырастем, тратим всю жизнь на то, чтоб не состариться.
То, что ты видишь и слышишь, в некоторой степени зависит от того, каков ты сам.
От того, что ты за человек и откуда смотришь, зависит, что ты увидишь и услышишь!
Хочешь, я скажу тебе, что значит быть королём? Так вот: первым — в любой безнадёжной атаке и последним — при самом позорном отступлении. Когда в стране голод — носить самые изысканные одежды и смеяться за скудной трапезой громче, чем кто-либо другой в твоей стране.
Их тюрьма внутри их, и потому они в тюрьме.
Король должен блюсти закон, потому что только закон и делает его королём.
Мы не вправе знать, что было бы, но мы можем изменить будущее.
Вот почему, оказывается, вы вообразили себя королевой: потому что вас назначили палачом.
— Взрослой, — хмыкнула леди Полли, — я бы хотела, чтобы Сьюзен действительно стала взрослой. Пока она была школьницей, она ждала своего теперешнего возраста, и проведет всю жизнь, пытаясь в нем остаться. Основная ее идея — как можно быстрее мчаться к самому глупому возрасту в жизни, а потом оставаться в нем как можно дольше.
Оттого, что дед в красной шубе дал тебе меч, ты ещё не стал героем.
Ты сомневаешься, значит ты готов.
— Другие тебя тоже увидят? — спросила Люси.
— Поначалу определенно нет, — сказал Аслан. — Позже; смотря по обстоятельствам.
— Но они же мне не поверят! — воскликнула Люси.
— Это не важно, — отвечал Аслан.
— Ой-ой, — запричитала Люси. — А я так радовалась, что тебя нашла. Я думала, ты позволишь мне остаться. Думала, ты зарычишь, и все враги ужаснутся — как раньше. А теперь всё так страшно.
— Тебе трудно понять, малютка, — сказал Аслан, — но ничто никогда не происходит так, как уже было.
Для злых сердец долгота дней это только долгота бед.
Заснув на драконьих сокровищах с жадными, драконьими мыслями в душе, он и сам стал драконом.
Каждому я рассказываю только его историю.
— Ой, Аслан, прости меня!… — начал Дигори, густо краснея. — Я забыл сказать, она съела яблоко… — Он замялся, и Полли договорила за него, она гораздо меньше боялась показаться глупой.
— Вот мы и подумали, Аслан, — сказала она, — что тут какая-то ошибка. Колдунья не испугалась запаха.
— Почему ты так решила, дочь Евы? — спросил Лев.
— Она же съела яблоко! — сказала Полли.
— Дорогая моя, — ответил Лев, — потому она и боится дерева. Так бывает со всеми, кто сорвет плод не вовремя и не вовремя вкусит. Плод хорош, но он приносит благо только тогда, когда ты вправе его съесть.
За Аслана! Во Славу Нарнии!
Думай, как твоя жертва… и ты найдешь ее слабое место.
Есть дороги, которые нужно пройти в одиночку.
Поздравляю с Голодными играми! И пусть удача всегда будет на вашей стороне!
Пойду скажу Питу, что я выбрала в союзники Долбанутого, Тронутую и восьмидесятилетнюю бабушку. Вот он обрадуется.
Люди плохо переносят страдания тех, кого любят.
И когда он шепчет мне: – Ты меня любишь. Правда или ложь? Я отвечаю: – Правда.
Лучше не поддаваться слабости. Шагнуть в пропасть гораздо легче, чем из нее выкарабкаться.
– Знаешь, проживи ты хоть сотню жизней, и тогда не заслужишь такого парня, – говорит Хеймитч.
Обязательно наступает время, когда нужно перестать убегать, а вместо этого развернуться и посмотреть в лицо опасности. Самое сложное – найти в себе мужество.
– У нее есть другой парень? – спрашивает Цинна. – Не знаю, но многие парни в нее влюблены. – Значит, все, что тебе нужно, – это победа: победи в Играх и возвращайся домой. Тогда она уж точно тебя не отвергнет, – ободряет Цезарь. – К сожалению, не получится. Победа… в моем случае не выход. – Почему нет? – озадаченно спрашивает ведущий. Пит краснеет как рак и, запинаясь, произносит: – Потому что… потому что… мы приехали сюда вместе.
Люди всегда умели убивать лучше, чем любое другое живое существо.
Тот, у кого хватит храбрости и терпения всю жизнь вглядываться во мрак, первым увидит в нем проблеск света.
Страшна не сама смерть. Страшно ее ожидание.
Количество мест в раю ограничено, и только в ад вход всем открыт.
Любая вера служила человеку только посохом, который поддерживал, не давая оступиться и помогая подняться на ноги, если люди все же спотыкались и падали.
Возможно, все, что останется от нашей цивилизации, от нашего мира – эти пакеты, наши нетленные испражнения. Лучший памятник нам, ничтожествам.
Если ты думаешь, что твое место – на дне, набери побольше воздуха, и – вперед.
– Вот что я могу сказать по этому поводу… – набирая в легкие дым и блаженно улыбаясь, Евгений Дмитриевич прервался на минуту, а потом продолжил: – Так вот, если их бог и имеет какие-то качества или отличительные свойства – это уж точно не любовь, не справедливость и не всепрощение. Судя по тому, что творилось на земле с момента ее… эээ… сотворения, богу свойственна только одна любовь: он любит интересные истории. Сначала устроит заваруху, а потом смотрит, что из этого выйдет. Если пресновато получается, перцу добавит. Так что прав был старик Шекспир: весь мир – театр. Вот только вовсе не тот, на который он намекал, – заключил он.
Бойся истин, сокрытых в древних фолиантах… где слова тиснены золотом, и бумага аспидно-черная не тлеет.
Насколько проще умирать тем, кто во что-нибудь верит! Тем, кто убежден, что смерть – это не конец всему. Тем, в чьих глазах мир четко разделяется на белое и черное, кто точно знает, что надо делать и почему, кто несет в руке факел идеи, веры, и в его свете все выглядит просто и понятно. Тем, кто ни в чем не сомневается, ни в чем не раскаивается. Такие умирают легко. Они умирают с улыбкой.
Кто говорил, что сотворить жизнь – это высшее искусство? Высшее искусство – устроить смерть.
Добро ценит молчание, это зло обычно кричит, захлебываясь собственными воплями и привлекая внимание.
Страх – генератор самых мощных иллюзий.
Ничто не обжигает так, как холод.
Бездна взывает к бездне.
Тьма – лучший друг страха, свет – его главный враг.
Демон – не сущее зло. Демон – мятежный дух.
Счастье – лучшая наживка, на которую может клюнуть столь доверчивая рыбка, как я.
Страх – генератор самых мощных иллюзий.
Ночью оживают тени – не те, что прячутся по углам, а те, которые кроются в лабиринтах души, которые заперты в самых потаенных ее уголках. Они пытаются вырваться наружу, ищут лазейки, скребутся, кричат и исчезают лишь с первыми лучами солнца. Пока мы удерживаем тени внутри, все хорошо, но стоит им выбраться из своей клетки, как они пытаются завладеть нами.
Музыка — прекрасный способ стирания мыслей, плохих и не очень, самый лучший и самый давний.
Улыбка, малыш, улыбка — лучшее, что есть в человеке. Ты не совсем человек, пока не умеешь улыбаться.
Самая неприятная тишина там, где много людей молчат.
Слова, которые сказаны, что-то означают, даже если ты ничего не имел в виду.
В любом сне, детка, главное — вовремя проснуться.
Твои мысли пахнут совсем не так, как слова. И это слышно.
Нет человека счастливее, чем настоящий дурак.
Он улыбается. Как маньяк. Или влюбленный. Что, в общем-то, одно и то же.
Вокруг нас разбросаны ответы на любые вопросы, надо только суметь отыскать их.
Можно, конечно, ничего не объяснять. Но я не сторонник подобного поведения, ведь рано или поздно все мы сталкиваемся с проблемами, выросшими из недоговоренностей. Из того, что кто-то из нас не так понят.
Нам не остается ничего другого как шутить. Иначе можно сойти с ума от страха.
Я смотрю в эти голубые глаза, которые, сколько краски ни наложи, не станут смертельно опасными, и вспоминаю, как еще год назад собиралась убить его. Думала: Пит мечтает о том же. И вот как все изменилось. Теперь я сделаю все, чтобы он остался в живых, даже ценой моей собственной жизни. А все же внутри нет-нет и раздастся трусливый голосок: хорошо, что рядом – он, а не Хеймитч. Наши руки сами собой сплетаются. Какие могут быть споры! Конечно же, мы пройдем через это вместе, мы – единое целое.
Отлично. Пойду скажу Питу, что я выбрала в союзники Долбанутого, Тронутую и восьмидесятилетнюю бабушку. Вот он обрадуется.
Добрые люди норовят проникнуть тебе в самое сердце.
Достаточно искры, чтобы вспыхнуло пламя.
Впрочем, неправда, знаю. Он выдержит все, лишь бы прокормить свою мать, сестру и двоих младших братьев.
Я еще слабо надеюсь, но в глубине души понимаю: все бесполезно. В прошлое нет возврата.
Может, это риск, может, это самоубийство, однако больше мне ничего не приходит в голову. Я наклоняюсь к Питу и целую его в губы. Все его тело содрогается, но я не отрываюсь, пока хватает воздуха. Мои руки ловят запястья Пита. – Не дай ему разлучить нас. Тяжело дыша, Пит сражается со своими кошмарами. – Нет. Не хочу… Я почти до боли стискиваю его руки. – Будь со мной. Зрачки Пита суживаются до размера булавочных головок, быстро расширяются, затем возвращаются к нормальному размеру. – Всегда, – шепчет он.
У меня Прим. А еще матери. Как они обойдутся без нас? Кто их всех накормит? Ведь и сейчас, хоть мы с Гейлом и охотимся каждый день, а бывает, поменяешь добычу
Краем глаза я замечаю, что Пит протягивает мне руку. Я неуверенно поворачиваюсь к нему. – Еще разок? Для публики? Его голос не злой, он бесцветный, а это еще хуже. Я уже теряю своего мальчика с хлебом. Я беру его руку, и мы идем к выходу, навстречу камерам. Я очень крепко держу Пита и боюсь того момента, когда мне придется его отпустить.
Вы, Огненная Китнисс, бросили искру, способную разгореться в адское пламя, которое уничтожит Панем.
Боже, какой прекрасный мир мы загубили…
Что вообще может тревожить людей, если им не приходится каждую секунду опасаться за свою жизнь и постоянно бороться за нее, пытаясь продлить ее хотя бы на день?
– Как же, как же. Референдум. Народ скажет да – значит, да. Скажет нет – значит, народ плохо подумал. Пусть народ подумает еще раз, – язвил Андрей.
А война истощала ресурсы. Война отнимала лучших людей. Война изнуряла.
Стоит заснуть и проснуться, как яркость пережитого стремительно меркнет, и, вспоминая, трудно уже отличить фантазии от подлинных происшествий, которые становятся такими же блеклыми, как сны, как мысли о будущем или возможном прошлом.
Да. Говорят, если постоянно повторять ложь, в какой-то момент сам начинаешь в нее верить…
Он начинал понимать, что некоторые тайны прекрасны именно потому, что не имеют разгадки, и что есть вопросы, ответов на которые лучше никому не знать.
Человек теперь виделся ему как хитроумная машина по уничтожению продуктов и производству дерьма, функционирующая почти без сбоев на протяжении всей жизни, у которой нет никакого смысла, если под словом «смысл» иметь в виду какую-то конечную цель. Смысл был в процессе: истребить как можно больше пищи, переработать ее поскорее и извергнуть отбросы, все, что осталось от дымящихся свиных отбивных, сочных тушеных грибов, пышных лепешек – теперь испорченное и оскверненное.
Но это ничего, главное ведь вот здесь, – он указал себе на грудь, – главное то, что происходит внутри, а не снаружи. Главное – в сердце оставаться все тем же, не опуститься, а условия, черт с ними, прошу прощения, с условиями.
Кажется, здесь, на поверхности, спешить надо было всегда.
Ты говоришь, люди? Нет, друг мой, это звери. Это шакалья стая. Они собирались нас порвать. И порвали бы. Но одного они не учли. Они-то шакалы, но я – волк.
Почему ты молчишь, как святая, В твоем храме я осквернил стены.Защищайся, когда нападаю, Не играй, покажи, кто твой демон.
– Ты идиот? – прямо спрашиваю я. – Не думаю. А похож? – Вылитый.
Больное место? Ну что ж, ubi pus, ibi incisio. Где гной, там разрез. Буду резать.
Никогда и ни у кого не проси прощения всерьез. Это признак слабости. Поняла? Мне не нужна слабая. – Тогда ищи сильную, – громко говорю я – капель в голосе дрожит, – а не сиди в моем доме рядом со мной.
Девушки устроены странно – казалось бы, всего одна случайная встреча, всего одно прикосновение, всего одно обещание от незнакомца, а мы готовы ждать его, попутно выстраивая в голове едва ли не всю совместную жизнь.
Кто сможет вытерпеть боль, тот однажды поймет всю ее силу.
По-настоящему – так, чтобы один раз и навсегда, – отвечаю я, подперев щеку ладонью. – Отказаться от своего эгоизма и любить его, как саму себя. И принимать таким, какой он есть, – целиком, со всеми его победами и страхами, светом и тьмой.
У меня нет сомнений – они любят друг друга. Но любовь их слишком тревожная и хрупкая, чтобы сделать обоих счастливыми. Возможно, они убежали ото всех на край света. Возможно, их счастье продлится всего несколько дней. Возможно, их конец уже близок.
Может быть, это станет моей ошибкой, может быть, я дорого заплачу за нее, может быть, она сломает мне жизнь, но в это мгновение я не жалею о своем решении.
Я из тех, кого нельзя назвать яркими, я словно разбавлена водой – от кончиков ресниц до кончиков пальцев.
Просто мы не можем быть в ответе за всех, кто остановился в своем развитии.
Чтобы побороть чудовище, нужно самому стать чудовищем.
Зло пожирает само себя.


Прежде чем сожрать меня с потрохами, попробуй меня выпить, – тихо говорю я и ухожу. Вернее, мое тело куда-то идет, а я лечу следом, звонкая и прозрачная.
Весь ее дом пропах цветами, но он все равно чувствует запах сырой земли.
Только глупые люди так опрометчиво верят в иллюзию счастья. Счастье – лучшая наживка, на которую может клюнуть столь доверчивая рыбка, как я.
Где гной, там разрез.
Кто сеет ветер, пожнет бурю.
Ты медик? – Знахарь. Пять лет прожил в горах. Лечил козлов.
Злу не нужно разрушать души – это слишком затратно. Нужно лишь отыскать подходящую щель, сквозь которую можно проникнуть внутрь.
Кто говорил, что сотворить жизнь – это высшее искусство? Высшее искусство – устроить смерть.
Но когда внутри у тебя что-то вспыхивает по отношению к человеку, то это происходит не потому, что у него белые волосы и голубые глаза. Это чувство безусловное, фактически на уровне рефлексов. Ты видишь его и запоминаешь. Твой мозг запоминает твою на него реакцию, химическую реакцию. А потом уже ты видишь и цвет волос, и цвет глаз, и фигуру, и одежду.
Зависть, вина, страх, ненависть, саморазрушение, желание причинять боль – это все они, тени. Демон – тоже тень, которая однажды сумела выскользнуть наружу и которую я сдерживаю изо всех сил.
Сгорим мы – вы сгорите вместе с нами!
Какая бы ни была правда, на хлеб ее не намажешь.
Обронит фразочку мимоходом – словно кинжал в живот всадит.
– А я никому не нужен, – говорит он без нотки жалости к самому себе. Это верно, семья без него проживет. Поскорбит для приличия, так же, как и кучка приятелей, но вполне продержится. Даже Хеймитч смирится с потерей – при помощи дополнительных доз алкоголя. Лишь один человек на свете действительно пострадает от этой невосполнимой утраты. И это я. – Мне, – возражаю я. – Мне нужен. Он с расстроенным видом набирает в грудь воздух. Готовится к долгому спору, а это нехорошо, это плохо, потому что разговоры о Прим и матери еще больше собьют меня с толку. И я закрываю напарнику рот поцелуем.
У нее такой писклявый голосок. Будто кто-то вилкой в мышь тычет.
Убивать ни в чем не повинных людей… Это… это – отдать все ценное, что в тебе есть.
Китнисс выберет того, кто, по ее мнению, поможет ей выжить.
Знаю, что мне нужен не огонь Гейла, подпитываемый гневом и ненавистью, а весенний одуванчик – символ возрождения, обещание того, что, несмотря на все потери, жизнь продолжается.
Я знаю, что он был в отчаянии. Отчаявшиеся люди часто совершают безрассудные поступки.
– Я знал, что ты меня поцелуешь. – Это еще почему? – спрашиваю. Ведь минуту назад я сама этого не знала. – Потому что мне больно. Только в этом случае я могу рассчитывать на твое внимание. – Гейл поднимает коробку. – Не переживай, Китнисс. Это пройдет.
Обаяния в тебе не больше, чем в дохлой рыбе.
Переоценивать противника подчас не менее опасно, чем недооценивать.
Теперь становилось понятно, почему Ганза пропускала чужаков на свои станции так мало и неохотно. Количество мест в раю ограничено, и только в ад вход всем открыт.
Миллионы сияющих огней, серебряные гвозди, вбитые в купол синего бархата…
Народ скажет да – значит, да. Скажет нет – значит, народ плохо подумал. Пусть народ подумает еще раз.
Их вел вперед, на бесконечный отчаянный штурм инстинкт самосохранения и извечный революционный принцип – отнять и поделить.
Люди всегда умели убивать лучше, чем любое другое живое существо.
Товарищ Артем! На прощание я хочу сказать тебе две вещи. Во-первых, верь в свою звезду. Как говаривал товарищ Эрнесто Че Гевара, аста ла викториа сьемпре! И во-вторых, и это самое главное – НО ПАСАРАН!
Знаешь притчу про лягушку в молоке? Как попали две лягушки в крынки с молоком. Одна, рационально мыслящая, вовремя поняла, что сопротивление бесполезно и что судьбу не обмануть. А там вдруг еще загробная жизнь есть, так к чему излишне напрягаться и напрасно тешить себя пустыми надеждами? Сложила лапки и пошла ко дну. А вторая дура, наверное, была или атеистка. И давай барахтаться. Казалось бы, чего ей дергаться, если все предопределено? Барахталась она, барахталась… Пока молоко в масло не сбила. И вылезла. Почтим память ее товарки, безвременно погибшей во имя прогресса философии и рационального мышления.
Так что прав был старик Шекспир: весь мир – театр.
Никакой жалости. Никакого раскаяния.
Неужели мир так прост, и все крутится вокруг того, что кто-то не поделил славу и поклонников?…
Любовь – это прыжок в неизвестность.
Я дошел. Я был в метре от рая. Но твой голос услышал поздно.Лишь когда я тебя потеряю, То впервые увижу звезды
Тихий рай выплетать паутиной. Почему это ты, а не кто-то, Кого я б легко мог покинуть?
И что я достоин презрения? Тебе стоило это учесть:Твои слезы – мое вдохновение.Твои слезы – улыбка и смех.Твои слезы – лекарство от боли.Я возьму на себя этот грех. И цветами его от всех скрою.
– По-настоящему – так, чтобы один раз и навсегда, – отвечаю я, подперев щеку ладонью. – Отказаться от своего эгоизма и любить его, как саму себя. И принимать таким, какой он есть, – целиком, со всеми его победами и страхами, светом и тьмой
– Я не говорю, что нужно растворяться! – возражаю я неожиданно горячо. – Я говорю о той любви, когда два человека наполняют собой внутреннюю пустоту друг друга. И душевно срастаются – так, что больше не смотрят на других. – Тогда на такую любовь способны только очень одинокие люди, – говорит Алиса и ловко подхватывает ролл. – Не у всех внутри есть пустота, знаешь ли. Я соглашаюсь с ней. Не у всех. У кого-то внутри целый мир, играющий всеми красками. А такие, как я, с пробитой душой, наскоро заштопанной, ищут способ заполнить внутреннюю пустоту.
А доброта – это главная слабость людей.
Но когда внутри у тебя что-то вспыхивает по отношению к человеку, то это происходит не потому, что у него белые волосы и голубые глаза. Это чувство безусловное, фактически на уровне рефлексов. Ты видишь его и запоминаешь. Твой мозг запоминает твою на него реакцию, химическую реакцию. А потом уже ты видишь и цвет волос, и цвет глаз, и фигуру, и одежду. Я снова вспоминаю эпизоды.
Понимаешь, жизнь не течёт по прямой. Она — как расходящиеся по воде круги. На каждом круге повторяются старые истории, чуть изменившись, но никто этого не замечает. Никто не узнаёт их. Принято думать, что время, в котором ты, — новенькое, с иголочки, только что вытканное. А в природе всегда повторяется один и тот же узор. Их на самом деле совсем не много, этих узоров.
Бабочки, красивые при свете, в полумраке одинаково черны и похожи на крылатых тараканов.
Любовь съела тебя. Первое, что она пожирает — мозги, учти.
Никто из моих знакомых не умеет так многословно молчать, как Курильщик. Так всесторонне охватывая тему.
Самая неприятная тишина там, где много людей молчат.
Как только ты начинаешь что-то понимать, первая твоя реакция – вытряхнуть из себя это понимание.
Нет человека счастливее, чем настоящий дурак.
– Я красивый, – сказал урод и заплакал… – А я урод, – сказал другой урод и засмеялся…
И все его победы пахли поражением. Побеждая, он побеждал лишь часть себя, внутри оставаясь прежним.
Страсть жителей Дома ко всяким небылицам родилась не на пустом месте. Так они превращали горе в суеверия. Суеверия в свою очередь превращались в традиции, а к традициям быстро привыкаешь. Особенно в детстве.
В Доме горбатых называли Ангелами, подразумевая сложенные крылья, и это была одна из немногих ласковых кличек, которые Дом давал своим детям.
Если много часов сидеть неподвижно, природа включит тебя в свой круговорот, как если бы ты был деревом.
Нет страшнее участи, чем знать о том, что будет завтра.
Она совсем не понимает, какое впечатление производит на всех.
Напоследок в больном, помутившемся сознании вспыхивает: «Пит Мелларк снова спас тебе жизнь!».
Может быть, это и певчие птички – зато они существуют на свете вопреки желанию Капитолия. Никто не ждал, что послушным тварям хватит ума приспособиться к дикой природе, изменить генетический код, размножиться и создать новый вид. Ученые недооценили их волю к жизни.
Я теряюсь. Не умею так ловко обращаться со словами, как Пит. И пока говорила, я представила, что на самом деле потеряла Пита, и поняла, как сильно хочу, чтобы он жил. Не из-за спонсоров, и не из-за того, что скажут потом дома, и даже не потому, что боюсь остаться одна. Из-за него самого. Я не хочу терять мальчика, подарившего мне хлеб.
Этот жест такой естественный и успокаивающий, совсем не то что наши наигранные поцелуи и ласки. Мне не хочется, чтобы Пит останавливался, и он как будто понимает меня. Он гладит мои волосы, пока я не засыпаю.
Дальше происходит невероятное – то, чего я и представить себе не могла, зная, как я совершенно безразлична дистрикту. С той самой минуты, когда я встала на место Прим, что-то изменилось – я обрела ценность. И вот сначала один, потом другой, а потом почти все подносят к губам три средних пальца левой руки и протягивают ее в мою сторону. Этот древний жест существует только в нашем дистрикте и используется очень редко; иногда его можно увидеть на похоронах. Он означает признательность и восхищение, им прощаются с тем, кого любят.
Меня давно никто так не обнимал; с тех пор, как умер отец и я отдалилась от матери, ничьи руки не внушали мне такого чувства безопасности.
Дистрикт-12. Здесь вы можете подыхать от голода в полной безопасности.
И тут начинается. Победители по всему ряду берутся за руки. Одни – торопливо, как морфлингисты, Вайресс и Бити. Другие неуверенно медлят, но подчиняются остальным, как Брут с Энорабией. К тому времени, когда отзвучали последние аккорды мелодии, мы, двадцать четыре человека, образовали неразрывную цепь, – первый знак единения между дистриктами со времени Темных Времен. Разумеется, телеэкраны один за другим отключаются и чернеют. Поздновато опомнились. Все уже видели.
– Игры голодные, зато профи сытые.
Мне не хватает воздуха – не столько от того, что я вдыхаю, сколько от сознания, кого я вдыхаю.
Часто бывает, что мысль, кажущаяся во сне гениальной, при пробуждении оказывается бессмысленным сочетанием слов…
– Боже, какой прекрасный мир мы загубили…
Время как ртуть: раздробишь его, а оно тут же срастется, вновь обретет целостность и неопределенность. Люди приручили его, посадили на цепочки карманных часов и секундомеров, и для тех, кто держит его на цепи, оно течет одинаково. Но попробуй, освободи его – и ты увидишь: для разных людей оно течет по-разному, для кого-то медленно и тягуче, отсчитываемое выкуренными сигаретами, вдохами и выдохами, а для кого-то мчится, и измерить его можно только прожитыми жизнями.
Исторический опыт ясно доказывал, что нет лучшего переносчика коммунистической бациллы, чем штык.
Нет, незачем было мечтать, в новом мире такого больше быть не могло, в нем каждый шаг давался ценой невероятных усилий и обжигающей боли. Те времена ушли безвозвратно. Тот волшебный, прекрасный мир умер. Его больше нет. И не стоит скулить по нему всю оставшуюся жизнь. Надо плюнуть на его могилу и больше никогда не оборачиваться назад.
Однако враждебность мира к нему и к его делу будила в Артеме ответную злобу, которой наливались теперь его мускулы, и упрямую злобу, зажигавшую его потухший взгляд бунтарским огнем, подменявшую собой и страх, и чувство опасности, и разум, и силу.
Думаю, судьбы просто так не бывает, к ней надо прийти, и если события в твоей жизни соберутся и начнут выстраиваться в сюжет, тогда тебя может забросить в такие дали…
У меня с юмором туго.
Мне так кажется, что жизнь, конечно, пустая штука, и смысла в ней в целом нет, и нет судьбы, то есть такой определенной, явной, так чтобы родился, и все уже знаешь: моя судьба – быть космонавтом или, скажем, балериной, или погибнуть во младенчестве… Нет, не так. Когда проживаешь отведенное тебе время… как бы это объяснить… Может случиться, что происходит с тобой какое-то событие, которое заставляет тебя совершать определенные поступки и принимать определенные решения, причем у тебя есть свободный выбор: хочешь сделай так, хочешь этак. Но если ты примешь правильное решение, то дальнейшие вещи, которые с тобой будут происходить, – это уже будут не просто случайные, как ты выражаешься, события. Они будут обусловлены тем выбором, который ты сделал. Я не имею в виду, что, если ты решил жить на Красной Линии до того, как она стала красной, тебе оттуда уже никуда не деться и события с тобой будут происходить соответствующие, я говорю о более тонких материях. Но если ты опять оказался на перепутье и вновь принял нужное решение, потом перед тобой встанет выбор, который тебе уже не покажется случайным, если ты, конечно, догадаешься и сумеешь осмыслить его. И твоя жизнь постепенно перестанет быть просто набором случайностей, она превратится… в сюжет, что ли, все будет соединено некими логическими, не обязательно прямыми связями. Вот это и будет твоя судьба. На определенной стадии, если ты достаточно далеко ушел по своей стезе, твоя жизнь настолько превращается в сюжет, что с тобой начинают происходить странные, необъяснимые с точки зрения голого рационализма или твоей теории случайных событий вещи. Зато они будут очень хорошо вписываться в логику сюжетной линии, в которую теперь превратилась твоя жизнь. Думаю, судьбы просто так не бывает, к ней надо прийти, и если события в твоей жизни соберутся и начнут выстраиваться в сюжет, тогда тебя может забросить в такие дали… Самое интересное, что сам человек может и не подозревать, что с ним это творится, или представлять себе происходящее в корне неверно, пытаться систематизировать события в соответствии со своим мировоззрением. Но у судьбы – своя логика.
Да, еще три патрона, но что такое три жалких патрона, если отдаешь их за пиалу искрящегося эликсира, примиряющего тебя с несовершенством этого мира и помогающего обрести гармонию?.. Отпивая бражку маленькими глоточками, оставшись наедине с собой в тишине и покое впервые за последние несколько дней, Артем попытался восстановить в памяти произошедшие события и понять, чего же он добился и куда ему теперь идти. Еще один отрезок намеченной дороги преодолен, и он опять оказался на перепутье.
Волки могут охотиться долго – будут преследовать свою жертву часами, порою целый день, пока не нагонят и не собьют с ног.
Он окружил себя тысячами барьеров из твердых горных пород, окутал бесконечной притягательной тьмой, чтобы не сломаться, чтобы не рассыпаться в пепел. И я чувствую, что хочу защитить его от всех невзгод и бед, которые на него сыплются.
Знаешь, я ведь никогда не верил в любовь. Это казалось мне полным бредом. Так, выдумка для идиотов, которым не во что верить. Я был уверен, что любовь – это эгоизм. Что люди считают, будто влюблены, всего лишь находя в других то, что им нравится, или то, чего им не хватает. Я точно знал – мы любим себя и свое отражение в тех, кого выбираем. А любовь… То, что называют любовью, – всего лишь химическая реакция мозга.
Я точно знал – мы любим себя и свое отражение в тех, кого выбираем. А любовь… То, что называют любовью, – всего лишь химическая реакция мозга.
Знаешь, я ведь никогда не верил в любовь. Это казалось мне полным бредом. Так, выдумка для идиотов, которым не во что верить. Я был уверен, что любовь – это эгоизм. Что люди считают, будто влюблены, всего лишь находя в других то, что им нравится, или то, чего им.
Ему вспоминаются ее чуть влажные покусанные губы, подернутые акварельной персиковой дымкой, тонкие пальцы, которые он согревал дыханием, прохладный аромат ванильного мороженого – так пахнут звезды перед рассветом, не иначе. Она и звезды.
Отдай мне свою звезду И за океаном следуй,А я добровольно уйду Во имя твоей победы.
Нежность – она как плеть. Наносит удар за ударом.Обоих может согреть Теплом своего пожара.
А страх – он как палач. Бесстрастно срубает звезды,И хоть ты вой, хоть плачь, Твой грех – это поздние слезы.
А любовь… То, что называют любовью, – всего лишь химическая реакция мозга
Знаешь, я ведь никогда не верил в любовь. Это казалось мне полным бредом. Так, выдумка для идиотов, которым не во что верить. Я был уверен, что любовь – это эгоизм. Что люди считают, будто влюблены, всего лишь находя в других то, что им нравится, или то, чего им не хватает. Я точно знал – мы любим себя и свое.
Так или иначе, у многих уже давно нет души. Вместо нее сидят эти самые демоны.
За каждым окном – своя комната, и в ней живут люди. И для них комната – это дом. Для всех, кроме меня. Моя комната для меня не дом, потому что в ней живет слишком много чужих. Людей, которые меня не любят. Которым все равно, вернулся я к ним или нет. Но ведь Дом большой. Неужели в нем не найдется места для человека, который не любит драк? Для двоих…
Выяснилось, что всякий человек, пытающийся привлечь к себе внимание, есть человек самовлюбленный и нехороший, способный на что угодно и воображающий о себе невесть что, в то время как на самом деле он просто-напросто пустышка. Ворона в павлиньих перьях. Или что-то в этом роде.
Никогда – это слишком долгое слово. Ты их любишь, такие дурацкие слова. Лучше думай о том, что мы сильнее. Просто их больше. Когда-нибудь мы вырастем, и они пожалеют, что нас доставали.
Я сделал что-то выходящее за рамки. Повел себя, как нормальный человек. Перестал подлаживаться под других. И чем бы все это ни кончилось, знал, что никогда об этом не пожалею.
Выяснилось, что всякий человек, пытающийся привлечь к себе внимание, есть человек самовлюбленный и нехороший, способный на что угодно и воображающий о себе невесть что, в то время как на самом деле он просто-напросто пустышка. Ворона в павлиньих перьях.
К входяшему Дом поворачивается острым углом. Это угол, об который разбиваешься до крови. Потом можно войти.
Он протягивает себя на раскрытой ладони – всего целиком – и вручает тебе, а голую душу не отбросишь прочь, сделав вид, что не понял, что тебе дали и зачем.
Нет страшнее участи, чем знать о том, что будет завтра.
Он боролся с застенчивостью – грубыми шутками, с нелюбовью к дракам – тем, что первым в них ввязывался, со страхом перед смертью – мыслями о ней. Но все это – забитое, загнанное внутрь – жило в нем и дышало его воздухом. Он был застенчив и груб, тих и шумен, он скрывал свои достоинства и выставлял недостатки, он прятался под одеяло и молился перед сном: «Боже, не дай мне умереть!» – и рисковал, бросаясь на заведомо сильного.
Забудем того тебя, который живет в зеркале. – По-твоему, это не я? – Ты. Но не совсем. Это ты, искаженный собственным восприятием. В зеркалах мы все хуже, чем на самом деле, не замечал?
Сфинкс не ответил. Вздохнул, еще раз почесался и ушел. В мокрой по пояс рубашке, с пятнами зубной пасты на заду. Паста не просматривалась, а мокрая рубашка только придала ему крутизны. Так что дело было не в одежде, а в Сфинксе. В его самоощущении.
Однажды – фантазировал я – они, вконец озверев от скуки, придумали сценарий Игры и поклялись следовать ему при любых обстоятельствах. Каждому своя роль, каждому – свое место в игре. Так с тех пор и живут. Притворяясь и придерживаясь сценария. Иногда с охотой, иногда кое-как, но всегда и везде, особенно в столовой, где больше зрителей. Некоторые – как Фазаны – заигрались до потери человеческого облика.
В зеркалах мы все хуже, чем на самом деле, не замечал?
Могильник – это Дом в Доме. Место, живущее своей жизнью. Он на много лет моложе – когда его строили, Дом успел обветшать. О нем рассказывают самые страшные истории. Его ненавидят. У Могильника свои правила, и он заставляет им подчиняться. Он опасен и непредсказуем, он ссорит друзей и мирит врагов. Он ставит каждого на отдельную тропу: пройдя по ней, обретешь себя или потеряешь. Для некоторых это последний путь, для других – начало пути. Время здесь течет медленно.
– Я не знаю. Я совсем запуталась, и чем ближе мы подъезжаем, тем хуже, – говорю я. Пит ждет, что я скажу что-то еще, ждет объяснений, а у меня их нет. – Ну, когда разберешься, дай знать. – Его голос пронизан болью.
Не знаю. Я даже в своих чувствах не могу толком разобраться. Все слишком перепуталось. Что я делала, потому что этого требовали Игры? А что из ненависти к Капитолию? Или беспокоясь о том, что подумают дома? Или потому, что по-другому просто нельзя? Или потому, что Пит действительно мне дорог?
Точнее, мы с Питом… Пит тоже пострадает, если все пойдет не так, как нужно. А Хеймитч его даже не предупредил! «Незачем. Его учить не надо». Что он имел в виду? Пит умнее меня и все поймет сам? Или… Пит и так уже безумно влюблен?
– Эй, Эффи, смотри! – кричит Пит. Он бросает вилку через плечо и вылизывает тарелку языком, громко причмокивая. Потом посылает воздушный поцелуй. – Мы скучаем по тебе, Эффи! Я зажимаю ему рот ладонью, но сама не сдерживаю смеха. – Перестань! Вдруг Катон как раз проходит мимо нашей пещеры. Пит убирает мою руку и притягивает меня к себе. – Что мне какой-то Катон? Ты меня защитишь. – Ну хватит, – в изнеможении говорю я, выпутываясь из его объятий, при этом Пит успевает поцеловать меня еще раз.
– Может быть и не очень, – говорит Пит. – Что ты там говорила перед тем как прислали еду? Что-то обо мне… нет конкурентов… самое лучшее в твоей жизни. – Насчет последнего не помню, – говорю я, надеясь, что в пещере слишком темно и зрители не увидят, как я покраснела. – Ах да. Это я сам об этом думал… Подвинься, я замерз. Я двигаюсь, чтобы Пит мог залезть вместе со мной в мешок. Мы прислоняемся к стене пещеры, Пит обнимает меня, а я кладу голову ему на плечо. Так и кажется, что Хеймитч пихает меня локтем, чтобы я не расслаблялась.
– Это как с тем хлебом. Наверное, я всегда буду тебе должна. – Хлебом? Каким хлебом? Ты что, про тот случай из детства? – спрашивает Пит. – Думаю, теперь-то уж о нем можно забыть. После того как ты воскресила меня из мертвых. – Ты ведь даже не знал меня. Мы никогда не разговаривали… И вообще, первый долг всегда самый трудный. Я бы ничего не смогла сделать, меня бы вообще не было, если бы ты мне тогда не помог. И с чего вдруг?
Мы укладываемся, Пит подсовывает мне под голову свою руку и обнимает, словно защищает даже во сне. Меня давно никто так не обнимал; с тех пор, как умер отец и я отдалилась от матери, ничьи руки не внушали мне такого чувства безопасности.
– Я хочу домой, Пит, – произношу я жалостливо, как ребенок. – Ты поедешь домой. Обещаю. – Пит наклоняется и целует меня.
Даже не знаю, как подступиться. На нем столько грязи и слипшейся травы, что я не вижу его одежды. Если он вообще одет. На мгновение эта мысль приводит меня в замешательство, но пути к отступлению нет. Нагота на арене дело привычное.
Могло ли так быть в действительности, что упорство, с которым он продолжал свой путь, влияло на дальнейшие события? Неужели решимость, злость, отчаяние, которые побуждали его делать каждый следующий шаг, могли неизвестным образом формировать действительность, сплетая из беспорядочного набора происшествий, чьих-то поступков и мыслей стройную систему, как сказал Сергей Андреевич, превращая обычную жизнь в сюжет?
Судя по тому, что творилось на земле с момента ее… эээ… сотворения, богу свойственна только одна любовь: он любит интересные истории. Сначала устроит заваруху, а потом смотрит, что из этого выйдет. Если пресновато получается, перцу добавит. Так что прав был старик Шекспир: весь мир – театр. Вот только вовсе не тот, на который он намекал, – заключил он.
И, поверь, я ничего не делаю зря. Тебе может показаться, что некоторые мои действия лишены смысла и даже безумны. Но смысл есть, просто он недоступен тебе, потому что твое восприятие и понимание мира ограничено. Ты еще только в самом начале пути. Ты слишком молод, чтобы правильно понимать некоторые вещи.
Где живешь, куда идешь, во что веришь, во что не веришь, кто виноват и что делать?
Есть такие вещи, которые не хочешь делать, даешь себе зарок не делать, запрещаешь, а потом вдруг они происходят сами собой. Их даже не успеваешь обдумать, они не затрагивают мыслительные центры: происходят – и все, и остается только удивленно наблюдать за собой и убеждать себя, что твоей вины в этом нет, просто это случилось само.
Когда Артем был маленьким, его рассмешила история отчима про то, как обезьяна взяла палку в руки и стала человеком. С тех пор, видно, смышленая макака уже не выпускала этой палки из рук, из-за чего так и не распрямилась до конца, – думал Артем.
Разница между ними была в том, что путешествие по метро заставило Артема увидеть мир словно сквозь многогранную призму, а Ульмана его суровая жизнь научила глядеть на вещи просто: через прицел снайперской винтовки
Как же, как же. Референдум. Народ скажет да – значит, да. Скажет нет – значит, народ плохо подумал. Пусть народ подумает еще раз, – язвил Андрей.
Только одно спасает человека от безумия – неизвестность.
Он несколько раз пытался потерять сознание, но его приводили в чувство ледяной водой и нашатырем. Наверное, он был очень интересным собеседником.
Сначала я думала, что ее вот-вот толкнут, но теперь уверена – вниз она прыгнет сама. Любовь – это прыжок в неизвестность.
Буду хранить как зеницу ока. Как свои чувства к тебе.
Я хочу, чтобы в наших душах всегда росли лишь самые красивые цветы и ни одному демону не удалось их сорвать. И я все так же верю в свет.
Добро ценит молчание, это зло обычно кричит, захлебываясь собственными воплями и привлекая внимание.
Я должна быть сильной ради любимых.
Я думал, в моей власти весь мир, а потом увидел тебя.
Страхи имеют свойство сбываться.
Влюбленные – они такие доверчивые. Лучшие игрушки.
Только тот, кто умеет ждать, сможет по-настоящему отомстить.
И мне было плохо потому, что я не могла принять дозу его любви.
Страсть – она как капель Из бусин янтарного моря.Сладкая, как карамель Со вкусом отравленной соли.
Они словно полубоги, сидящие на вершине жизни со скучающим видом и накалывающие людей-бабочек на свои иглы. И у каждого своя коллекция, свои трофеи.
Мы решаем звать друг друга на свидания, и тот, кто зовет, определяет, каким будет это свидание. Это как игра, главный приз в которой – понимание. Мне важно понять этого сложного человека, к которому так сильно тянется душа. Чувствовать то, что чувствует он сам. И я надеюсь, что он тоже хочет узнать меня, понять и принять такой, какая я есть.
И еще я знаю, что когда твой подлинный цвет рвет тебя изнутри, можно завернуться в десять слоев белого или черного, ничего не поможет. Все равно что пытаться заткнуть водопад носовым платком.
То, что для тебя ничего не значит, для кого-то — всё.
Некоторые живут как будто в порядке эксперимента.
Я не люблю истории. Я люблю мгновения. Люблю ночь больше утра, луну больше солнца, а здесь и сейчас, больше любого где-то потом.
Дождь я вообще люблю больше всего. И весенний, и летний, и осенний. Любой и всегда.
И ещё он вдруг понял, что это лето будет замечательным.
Оно и было замечательным. И розово-золотые утра, и тёплые дожди и запахи, витавшие в зашторенных комнатах. И птица.
Они увидели её однажды на спинке скамейки под дубом. Красивую и яркую, как игрушка, полосатую, с оранжевым хохолком и кривым клювом. Всё лето было как та птица.
Его давно предупредили, что он помрет от первой же затяжки, с тех пор он экспериментирует ежедневно и все бесится, что его надули.
У обоих всё запредельно и нараспашку, ловите кислород и прячьте посуду.
– Ты с этим парнем еще наплачешься, – предупредил я.
– Знаю, – сказал он. – Я знаю. Просто хочется, чтобы он полюбил этот мир. Хоть немного. Насколько это будет в моих силах.
Может, это было жестоко, потому что он уже ничего не мог изменить, даже если бы захотел, но я сказал:
– Он полюбит тебя. Только тебя. И ты для него будешь весь чертов мир.
Трудно отказаться от мечты. Легче усложнить путь к ней, чем поверить, что задуманному не осуществиться.
— Эй-эй… Ты чего это, в обморок падаешь?
— Нет. Это у меня так душа в пятки уходит. Зримо.
СГОРИМ МЫ – ВЫ СГОРИТЕ ВМЕСТЕ С НАМИ!
– Знаешь, Цинна, по-моему, я подаю большие надежды. – Одевайся, никчемное ты существо, – отвечает он и бросает мне кучу тряпок.
Чем сильнее я стараюсь уснуть, тем дальше от меня бежит сон.
Прямо на меня змеиным взглядом уставился президент Сноу.
В полночь, в полночь приходи К дубу у реки И надень на шею ожерелье из пеньки. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?
Сможешь. Мы победители, или ты забыла? Мы выживаем вопреки.
– Мне не нужна церемония! Я хочу драться. И я вам нужна – кто из вас стреляет лучше меня?! Не люблю хвастаться, но сейчас случай особый.
У меня не было друзей, потому что я не умею дружить.
Пит вздыхает. – Ну, вообще-то, есть одна девушка… Я люблю ее, сколько себя помню. Только… я уверен, до Жатвы она даже не знала о моем существовании. Из толпы доносятся возгласы понимания и сочувствия. Безответная любовь – ах, как трогательно!
Мама приносит ромашковый чай с успокоительным сиропом. У меня начинают слипаться веки. Пит вызывается проводить до постели. Наваливаюсь на его плечо, беспомощно клюю носом – и вдруг оказываюсь у него на руках. Пит несет меня в спальню, опускает на кровать, кутает в одеяло и прощается, но я ловлю его ладонь и прошу остаться. Успокоительный сироп обладает побочным эффектом: он развязывает язык не хуже бутылки белого. А мне не хочется, чтобы Пит исчезал. Пусть лучше снова спит рядом, отгоняя ночные кошмары. Но я не могу попросить об этом – даже сама не могу сказать почему.
И еще кое-что… Вот они там говорят, что главные качества Бога – это милосердие, доброта, готовность прощать, что он – Бог любви, что он всемогущ. Но при этом за первое же ослушание человек был изгнан из рая и стал смертным. Потом несчетное количество людей умирает – не страшно, и под конец Бог посылает своего сына, чтобы он спас людей. И сын этот сам погибает страшной смертью, перед смертью взывает к Богу, спрашивает, почему тот его оставил. И все это для чего? Чтобы своей кровью искупить грех первого человека, которого Бог сам же спровоцировал и наказал, и чтобы люди вернулись в рай и вновь обрели бессмертие. Какая-то бессмысленная возня, ведь можно было просто не наказывать так строго их всех за то, чего они даже не делали. Или отменить наказание за сроком давности. Но зачем жертвовать любимым сыном, да еще и предавать его? Где здесь любовь, где здесь готовность прощать, где здесь всемогущество?..
Адам Смит. Богатство народов.
Вместо прощения мне – сажа. Вместо надежды – угли.
Пока он шел по этому пути, верно истолковывая посылаемые ему знаки, его воля к успеху побеждала реальность, играя со статистическими вероятностями, отводя пули, ослепляя чудовищ и врагов, а союзников заставляя появляться в нужное время в нужном месте.
Послушай меня. Если я не вернусь, ты должен будешь любой ценой – любой ценой, слышишь?! – попасть в Полис. В Город… И разыскать там человека по кличке Мельник. Ему ты расскажешь всю историю.
Да, мы оптимистичны, мы не хотим подыхать! Мы будем на собственном дерьме растить грибочки, и свиньи станут новым лучшим другом человека, так сказать, партнером по выживанию… Мы с аппетитным хрустом будем жрать мультивитамины, тоннами заготовленные заботливыми предками. Мы будем робко выползать наверх, чтобы поспешно схватить еще одну канистру бензина, еще немного чьего-то тряпья, а если сильно повезет, еще горсть патронов, а потом скорее бежать назад, в свои душные подземелья, воровато оглядываясь по сторонам, не заметил ли кто. Потому что там, наверху, мы уже не у себя дома. Мир больше не принадлежит нам, Охотник… Мир больше не принадлежит нам.
Мир больше не принадлежит нам.
Мой первый урок вам, возлюбленные братья мои, о том, как узнать, чего требует от нас Бог. Для этого ответьте на три вопроса: какие важные сведения содержит Библия? Кто ее автор? Почему ее надо изучать?
А звезды! Разве может человек, никогда не видевший звезд, представить себе, что такое бесконечность, когда, наверное, и само понятие бесконечности появилось некогда у людей, вдохновленных ночным небосводом? Миллионы сияющих огней, серебряные гвозди, вбитые в купол синего бархата…
«Ганзой» называлось Содружество станций Кольцевой линии.
Он увидел, что протягивает она ему детскую ручонку, маленькую пухлую ладонь, и схватил эту ладонь, не думая, что спасает чью-то жизнь, а потому, что его назвали солдатом и попросили пожалеть.
Страсть и нежность как крылом смахивает.
Люди – мыльные пузыри. Надул, полюбовался переливами солнца на их тонких гранях и лопнул. Или просто дождался, когда они лопнут сами. Давай дальше.
Давно ли зависть стали называть радостью?
Я не говорю, что нужно растворяться! – возражаю я неожиданно горячо. – Я говорю о той любви, когда два человека наполняют собой внутреннюю пустоту друг друга. И душевно срастаются – так, что больше не смотрят на других. – Тогда на такую любовь способны только очень одинокие люди, – говорит Алиса и ловко подхватывает ролл. – Не у всех внутри есть пустота, знаешь ли.
Ты не сможешь изменить себя. Ни внешне, ни внутренне
Любовь всему верит.
Зависть, вина, страх, ненависть, саморазрушение, желание причинять боль – это все они, тени.
Они пытаются вырваться наружу, ищут лазейки, скребутся, кричат и исчезают лишь с первыми лучами солнца. Пока мы удерживаем тени внутри, все хорошо, но стоит им выбраться из своей клетки, как они пытаются завладеть нами.
Ночью оживают тени – не те, что прячутся по углам, а те, которые кроются в лабиринтах души, которые заперты в самых потаенных ее уголках
Она – контрастная гуашь, плотная текстура и яркие цвета. Я – воздушная акварель, с тонкими переходами и прозрачная.
Это только твой выбор, милая, только твой.
Он протягивает себя на раскрытой ладони — всего целиком — и вручает тебе, а голую душу не отбросишь прочь, сделав вид что не понял, что тебе дали и зачем. Его сила в этой страшной открытости.
Бывают на свете такие люди. А может, вид у них такой. Они редко, но встречаются, люди, у которых не бывает проблем. Которые так себя ведут, как будто у них нет проблем.
Весна – страшное время перемен…
Есть такие фразы, против которых мозг вырабатывает защитные реакции, и первая из них — ни о чем больше не спрашивать.
Я был, как птица. Как птица, которая может летать. Она ходит по земле, потому что ей и так хорошо, но если захочет… как только захочет, тогда взлетит.
По мне, так ты лучше переживай себе потихоньку, чем веселиться от каких-то невеселых вещей. Это будет более нормально.
Эмоции Лорда незаменимы. Они удивительно насыщали пространство. Не заползи на его плед, не дыхни на его подушку, не пукни у него под ухом!
Никогда — это слишком долгое слово.
Есть множество способов послать человека к черту, не прибегая к открытому хамству.
– Бедненький Финник. Ты, наверное, первый раз в жизни стал непохож на красавца? – Да уж. Непривычное ощущение. Ну ты же как-то всю жизнь терпела.
Один, с обгрызенными ногтями, представляется Кастором и говорит, что другого зовут Поллукс.
Койн – главная в этом дистрикте.
Плутарх Хевенсби, главный распорядитель Голодных игр и предводитель мятежников в Капитолии.
Пусть колют мне в вены все, что им заблагорассудится, – этого мало, чтобы поддерживать на плаву человека, утратившего волю к жизни.
Сидер – да, Рубака – ни за что.
Имя нашего нового безгласого – Дарий.
Финник Одэйр – живая легенда Панема. Пережив шестьдесят пятый сезон Голодных игр в четырнадцатилетнем возрасте, он так и остался самым юным из победителей.


В честь третьей по счету Квартальной бойни, дабы напомнить повстанцам, что даже самые сильные среди них не преодолеют мощь Капитолия, в этот раз Жатва проводится среди уже существующих победителей.
Знаешь, проживи ты хоть сотню жизней, и тогда не заслужишь такого парня.
Его ненавязчивость начинает меня беспокоить.
Пусть будет здесь хоть что-то настоящее, за что можно зацепиться в этом перевернутом мире арены, где во всем приходится сомневаться.
Просто разрывается, наверное, между желанием выпить, постоянными интервью и заботой о нас.
Я обращал внимание на всех девочек. Просто для меня ты всегда была самой лучшей.
Неужели ты правда считаешь, что мир ограничивается тем, что ты видишь? Тем, что ты слышишь?
– Да неужели тебе вообще не интересно ничего, кроме того, что ты можешь увидеть и пощупать? Неужели ты правда считаешь, что мир ограничивается тем, что ты видишь? Тем, что ты слышишь? Вот крот, скажем, не видит. Слепой он от рождения. Но ведь это не значит, что все те вещи, которых крот не видит, на самом деле не существуют. Так и ты…
Я просто верю в него, а вера – это когда не задаешь вопросов.
Он понимал, почему и зачем человеку нужна эта опора. Без нее жизнь становилась пустой, как заброшенный туннель. В ушах Артема все еще отдавался отчаянный крик дикаря с Парка Победы, понявшего, что Великий Червь – всего лишь выдумка жрецов его народа. Нечто похожее Артем чувствовал и сам, узнав, что Невидимых Наблюдателей не существует. Но ему отказ от Наблюдателей, Червя и других богов метро давался намного легче.
Любая вера служила человеку только посохом, который поддерживал, не давая оступиться и помогая подняться на ноги, если люди все же спотыкались и падали.
И, поверь, я ничего не делаю зря. Тебе может показаться, что некоторые мои действия лишены смысла и даже безумны. Но смысл есть, просто он недоступен тебе, потому что твое восприятие и понимание мира ограничено. Ты еще только в самом начале пути. Ты слишком молод, чтобы правильно понимать некоторые вещи.
Чтобы завершить поход, надо просто перестать идти.
А война истощала ресурсы. Война отнимала лучших людей.
Наверное, боится себя выдать. А я боюсь выдать себя.
Демон, сидящий в моей голове, каркающе смеется и обещает прийти ночью, чтобы доказать – он не выдумка.
Этот человек – моя паранойя и мания.
В моей голове он был игрушечным монстром, которого я боялась, а оказался обычным человеком – по крайней мере, с виду.
Твой грех – это поздние слезы. …А страх
Почему от этого дьявольского отродья даже пахнет, как от ангела?
– Это из-за меня тебе снятся монстры? – Это из-за монстров мне снишься ты.
Он, разумеется, в лучших традициях романтического жанра ловит меня в последний момент, но от прикосновений по телу пробегает ток, и я вырываюсь из его рук. Кажется, даже вскрикиваю. – О боже. Надо было перекреститься, чтобы я окончательно понял, какой я монстр, – морщится Матвей. Юмор у него своеобразный.
Защищайся, когда нападаю, Не играй, покажи, кто твой демон.
Защищайся, когда нападаю, Это было большим просчетом.
Я слишком сильно соскучился по тебе, принцесса. Ты ведь ждала меня? – Он опускается на кровать рядом со мной, и его рука скользит по прохладной ткани атласной сорочки. Его взгляд многообещающ и нетерпелив
Мамой он называет мою маму – она сама попросила его об этом. И души в нем не чает, словно в сыне. Его мамы не стало несколько лет назад, однако серьезных ухудшений у нее не было – лекарства и терапия поддерживали ее, как и любовь сына.
Зеркала — насмешники. Любители злых розыгрышей, трудно постижимых нами, чье время течет быстрее. Намного быстрее, чем требуется для того, чтобы по достоинству оценить их юмор. Но я помню. Я, несчетное число раз смотревший в глаза забитого мальчугана, шепча: «хочу быть как Череп»… встречаю теперь взгляд человека, намного больше похожего на череп, чем носивший когда-то эту кличку. И, словно этого мало, я — единственный владелец безделушки, благодаря которой его так прозвали. Я могу оценить зазеркальный юмор, потому что помню то, что я помню, но многие ли тратили такую уйму времени на общение с зеркалами?
Я знаю красивейшего человека, который шарахается от зеркал, как от чумы.
Я знаю девушку, которая носит на шее целую коллекцию маленьких зеркал. Она чаще глядит в них, чем вокруг, и видит все фрагментами, в перевернутом виде.
Я знаю незрячего, иногда настороженно замирающего перед собственным отражением.
И помню хомяка, бросавшегося на свое отражение с яростью берсеркера.
Так что пусть мне не говорят, что в зеркалах не прячется магия. Она там есть, даже когда ты устал и ни на что не способен.
Те, кто будут жить, не теряя веры в чудо, обретут его.
Что это два совершенно разных понятия. Делаясь пациентом, человек утрачивает свое «я». Стирается личность, остается животная оболочка, смесь страха и надежды, боли и сна. Человеком так и не пахнет. Человек где-то за пределами пациента дожидается возможного воскрешения. А для духа нет страшнее, чем стать просто телом.
Только редко высказывающиеся люди умеют произносить такие убийственные в своей простоте фразы.
Не расстраивайся, Курильщик. Когда я спрашиваю, как ты думаешь, это означает только одно: что мне на самом деле хочется заставить тебя думать.
Рыжий безнадежно старше их. Не годами, а количеством вопросов, которые задает сам себе.
Я понимаю, каково это — не приручать, если ты любишь, когда любят тебя, если обретаешь младших братьев, за которых ты в ответе до конца своих дней, если превращаешься в чайку, пишешь незрячему любовные письма, которые он никогда не прочтет. Если, несмотря на твою уверенность в собственном уродстве, кто-то умудряется влюбиться в тебя… если подбираешь бездомных собак и кошек и выпавших из гнезд птенцов, если разжигаешь костры для тех, кто этого не просил.
Я помню все, что связано с тобой.
А следующие одиннадцать лет я собирался с духом, чтобы заговорить с тобой.
И когда ты закончила, я уже знал, что буду любить тебя до конца жизни…
Впервые поцелуй пробуждает у меня в груди какое-то особенное чувство, теплое и захватывающее. Впервые один поцелуй заставляет меня ждать следующего.
Любимица? Да он меня на дух не выносит. – Потому что вы с ним слишком похожи.
Помни: мы безумно влюблены друг в друга. Если вдруг захочешь меня поцеловать, не стесняйся.
Да какая разница? Это все показуха. Главное – не кто ты есть, а кем тебя видят.
Добрые люди норовят проникнуть тебе в самое сердце. Я не должна этого допустить.
Для свирепой я слишком «субтильная». Я не остроумная. Не забавная. Не сексапильная. Не загадочная. К концу консультации я вообще никакая.
Самое ужасное – разницы никакой нет, нужно всего лишь забыть, что они люди.
«А вдруг там нет ничего?» Умрешь, и никакого продолжения нет. Все. Ничего не останется.
– И как тебе она, жизнь без смысла? – Артем постарался задать этот вопрос иронично. – Как это без смысла? У меня он есть – тот же, что и у всех. И вообще, поиски смысла жизни обычно приходятся на период полового созревания. Так что у тебя, кажется, затянулось.
Да чего уж там, был ли он хоть когда-либо свободен в своем выборе? И вообще, мог ли его выбор быть свободным?
Могло ли так быть в действительности, что упорство, с которым он продолжал свой путь, влияло на дальнейшие события?
Теперь ему больше никогда не удастся согреться…
Но сейчас эти мысли не парализовали Артема, а, смешиваясь со злостью и раздражением, придавали ему сил, и он накапливал их еще на один шаг, потом – на следующий, и так без конца.
Тебе может показаться, что некоторые мои действия лишены смысла и даже безумны. Но смысл есть, просто он недоступен тебе, потому что твое восприятие и понимание мира ограничено.
Казалось бы, мы так давно вместе, видим друг друга насквозь, знаем каждую черточку, но моя любовь к нему не становится меньше. И когда он рядом, море в запястьях волнуется так же, как и при первом нашем поцелуе. Нежность и страсть никуда не делись, они наши верные спутники. А взаимное притяжение все такое же сильное, и мне все так же кажется, что мои губы ранят лезвия, когда он меня целует. И чем нежнее поцелуи, тем тоньше лезвия
Роза – наша старшая с Матвеем дочь, ей шесть. Сыну Андрею – четыре. Мы назвали их в честь наших ушедших сестры и брата. И уверены, что наши дети – просто ангелы. Матвей, который посторонним кажется суровым и грозным, в детях души не чает и балует их. Он у нас добрый папочка, который все разрешает. А вот мамочка злая – заставляет чистить зубы, есть кашу и делать зарядку.
За день до этого он сделал мне предложение руки и сердца. И я согласилась.
Я не могу разговаривать на эту тему – это запрет, табу. Раньше, едва я думала об этом, у меня начинались панические атаки, сейчас атак нет, но я просто вхожу в ступор и больше всего на свете мечтаю спрятаться, залечь на дно, как рыба, укрыться водорослями и перестать дышать. Мне до сих пор очень больно. И я все еще считаю себя убийцей.
В конце концов, я обещал быть твоим рыцарем, – вдруг говорит Матвей, уже успокоившись. – Да? – удивленно спрашиваю я. Воспоминания о прошлом так навсегда и остались в моем подсознании. Сны больше не снятся, и демон совсем пропал. – И даже женился, – улыбается он и рассказывает о нашем детстве. А я сижу рядом, прижавшись щекой к его плечу, вдыхаю родной запах северного моря и озона и жмурюсь на солнце, заливающем палату.
Зачем? – спрашивает он, гладя мое лицо горячими пальцами. – Зачем ты сюда приходишь, глупая? Зачем тебе нужен такой, как я? Зачем, принцесса? – Потому что я тебя люблю, – говорю ему я спокойно.– И все? – Разве этого мало?
Когда Матвей открывает глаза во второй раз, он видит Ангелину. У нее короткие волосы, огромные заплаканные глаза и измученная, но светлая улыбка. – Ты живой, – говорит она. Матвей не может ей ничего ответить, лишь прикрывает глаза, словно говоря: «Да». Видя ее, он понимает, что все хорошо.
Ты мой муж, – хихикает Лиля. – Мама говорит, что мужья должны слушаться жен. – А мой папа говорит, что жены должны подчиняться мужьям, – спорит Матвей. – Будешь делать, что я говорю.– Не буду.– А я сказал – будешь.– А я не буду.– Ну и дура.– Сам дурак… – Эй, а я конфеты стащил, будете? – встревает Андрей. – Только фантики не выбрасывайте, чтобы мама не видела.
Он – рыцарь, который должен защищать свою принцессу, эту мелкую кусачую дурочку. От всех чудовищ и дракона из соседнего дома.
Ее зовут Лиля, она смешная, но больно кусается. Ее сестра Роза выглядит точно так же, но почему-то мальчик различает их. А как – и сам не знает. – Хочу – и буду мешать! – кричит.
Утро было мерзкое. Серое, насквозь промозглое, как скользкая шляпка какого-нибудь гриба. Дверные ручки в такие дни кажутся слишком твердыми, любая пища царапает нёбо, жаворонки безобразно активны и не дают спокойно понежиться в постели, а совы всем недовольны и огрызаются на каждое слово.
Влюбленным и маньякам море по колено, все они одинаковы и со всеми бессмысленно спорить.
Если бы ты так не зацикливался на том, что тебя никто не понимает, может, у тебя хватило бы сил понять других.
Что такое «видеть», Слепой не понимал. А поняв умом, не мог представить. Долгое время понятие «зрячий» ассоциировалось для него только с меткостью. Зрячие били больнее.
В Серодомном Лесу сегодня вода протекает на нас с небес, Выбирайся из мха и соседа буди. Дождь идет и танцует Лес! Не видно глаз и нету лица, и вымокла шерсть, и так без конца, И нету правды в письме моем, том, что лежит под черным дуплом. Просунь же руку, достань и прочти черных зверей на белой бумаге, Они тебе скажут, и ты не молчи, расскажи другим правду. Ту правду, которой там вовсе нет, придумай сам и беги, В колючей траве оставляя след шестипалой когтистой ноги. Беги и пой, кричи и танцуй, ты урод, пусть знает весь мир — Ты родился от дерева и от струй лесного ручья под ним. Припев: Ура, Ура! Куснем муравья! Закинем уши на горб! И дружно спляшем и дружно споем! Мы – гордый лесной народ!
Вот они какие, – подумал он горько. – Склеенные из кусочков. И я один из них. Такой же. Или стану таким. Это как зоопарк. И ограда – сетка со всех сторон.
Они надоели мне до того, что хотелось отравить никотином всех сразу и каждого в отдельности.
Серый Дом не любят. Никто не скажет об этом вслух, но жители Расчесок предпочли бы не иметь его рядом. Они предпочли бы, чтобы его не было вообще.
Выяснилось, что всякий человек, пытающийся привлечь к себе внимание, есть человек самовлюбленный и нехороший, способный на что угодно и воображающий о себе невесть что, в то время как на самом деле он просто-напросто пустышка.
То, что видит в зеркале Лорд, вовсе не похоже на то, что, глядя на него, видишь ты. И это лишь один пример того, как странно иногда ведут себя отражения.
Он готов разделить со мной любую судьбу – и так ничтожно мало получает взамен.
Я не мог этого не сделать. Хотя бы раз.
И вдруг он взял мое лицо в ладони – и поцеловал.
Розовый – нежный, словно кожа младенца, или насыщенный, как ревень.
С голоду ты не умрешь, тебе нужно только найти себя.
Не будь дурой. Он только и думает, как тебя прикончить, – одергиваю я себя. – Завлекает, чтобы ты стала легкой добычей. Чем он любезнее, тем опаснее». Почему бы ему не подыграть? Я встаю на цыпочки и целую его в щеку. В самый синяк.
Они такие же, как маленькие кругляши леденцов в кондитерском магазинчике в Дистрикте-12, о которых мы даже мечтать не осмеливались, настолько они дорогие.
От этой мысли мне становится не по себе. Добрый Пит Мелларк гораздо опаснее для меня, чем злой. Добрые люди норовят проникнуть тебе в самое сердце.
Какая бы ни была правда, на хлеб ее не намажешь.
Но Голодные игры – это его оружие; никто не имеет права ему противостоять.
Понимаю, – говорит Цинна, прежде чем я успеваю возмутиться. – Дело в том, что распорядители настаивали на пластической операции. Хеймитчу едва удалось их перебороть. Придумали компромиссное решение.
Странно: речь идет об Играх, а они все время говорят о себе, где они были, что делали и как себя чувствовали в то время, когда на арене что-то случалось. «Я еще даже не вставал!» – «Я только покрасила себе брови!» – «Клянусь, я чуть в обморок не грохнулась!» Главное – они. Какая разница, что чувствовали умирающие мальчишки и девчонки на арене! У нас в Дистрикте-12 не принято смаковать Игры. Мы смотрим их, стиснув зубы, потому что должны, и, как только передачи заканчиваются, побыстрее возвращаемся к своим повседневным делам. Сейчас я стараюсь отвлечься от болтовни, чтобы окончательно не возненавидеть всю эту компанию.
И вот сначала один, потом другой, а потом почти все подносят к губам три средних пальца левой руки и протягивают ее в мою сторону. Этот древний жест существует только в нашем дистрикте и используется очень редко; иногда его можно увидеть на похоронах. Он означает признательность и восхищение, им прощаются с тем, кого любят.
Жива, но фактически мертва – и так одинока, что любое существо, пусть даже самое мерзкое, я встретила бы с распростертыми объятиями.
Пути назад нет. Нужно жить дальше.
Пусть колют мне в вены все, что им заблагорассудится, – этого мало, чтобы поддерживать на плаву человека, утратившего волю к жизни.
Все произошедшее хотелось выкинуть из сознания, забыть, оно было недоступным для понимания, ведь за все годы, прожитые на ВДНХ, о подобном ему приходилось разве только слышать, и проще было верить, что такого не может происходить в этом мире, что этому в нем просто нет места.
Его бросило в жар от собственного косноязычия. Вот как раз сейчас, когда такой человек обратил на него внимание и что-то хочет ему лично сказать, даже попросил выйти, чтобы наедине, без отчима, он краснеет, как девица, и что-то мучительно блеет…
Нищие, рядом с которым он присел к стене, решив, что теперь такой компании он больше может не чураться, с чертыханиями расползлись от него в разные стороны, и он остался совсем один.
Когда уже все закончится, когда нас спасут? Пришли собаки, едят трупы. Наконец, спасибо. Рвало. 13 июля. Еще остаются консервы, шоколад и минералка, но уже не хочу. Пока жизнь вернется в свою колею, пройдет еще не меньше года. Отечественная война шла 5 лет, дольше ничего не может быть. Все будет хорошо. Меня найдут. 14 июля. Больше не хочу. Больше не хочу. Похороните меня по-человечески, не хочу в этом проклятом железном ящике… Тесно. Спасибо феназепаму. Спокойной ночи.
Ты умрешь. Умрут все близкие твои. Владенья сгинут. Одно лишь будет жить в веках – погибших слава боевая.
Судя по тому, что творилось на земле с момента ее… эээ… сотворения, богу свойственна только одна любовь: он любит интересные истории.
Смысл, брат, в жизни только один: детей сделать и вырастить. А там уж пускай они этим вопросом мучаются. И отвечают на него, как могут. На этом-то мир и держится.
Говорят, если постоянно повторять ложь, в какой-то момент сам начинаешь в нее верить…
Я за это готов был душу отдать. Всегда был готов. Я и отдал.
Выходило, что он ступал по своей стезе, и события его жизни образовывали стройный сюжет, обладавший властью над человеческой волей и рассудком, так что его враги слепли, а друзья прозревали, чтобы прийти вовремя ему на помощь. Сюжет, управлявший реальностью так, что непреложные законы вероятности послушно, словно пластилин, меняли свою форму под натиском растущей мощи невидимой длани, двигающей его по шахматной доске жизни…
Молодец, девочка, – неловко хлопает меня по спине мужчина. – Все хорошо, поняла? Сейчас ты в безопасности. Матвея увозят первым. Я слышу, как один из мужчин говорит другому, что нужно гнать быстро, иначе не довезут. Поднимаю глаза к восходящему солнцу и, слыша, как.
Ад забрал своего демона, – едва слышно шепчет Матвей и начинает заваливаться на бок – теряет сознание. Последние его слова: – А я нашел своего ангела.
Спасибо, принцесса, – сдавленно говорит Матвей, зажимая рану в боку. Из-под его пальцев сочится кровь. – А теперь точно уходим. – Нужно что-то сделать, остановить кровь, – шепчу я растерянно, глядя на мертвенно-бледного Матвея. Он мотает головой. Упрямый…
Габриэль, видя, как пламя уничтожает его работы. Его глаза наполнены ужасом и гневом. Каждый холст – его ребенок. Роза хрипло смеется, кашляет, снова захлебывается смехом. – Я очищу тебя от демонов, – отвечает она, наблюдая за огнем и совсем ничего не боясь.
Возможно, Роза всегда была из тех, кто растворяется в любимых полностью, точно морская соль в горячей воде. И это делало ее счастливой.
В моей голове мелькает мысль, что перед смертью я все-таки успела обнять Матвея. И умру, крепко держа за руку Алису.
Ты в порядке? – тотчас спрашивает меня Матвей, на мгновение обнимая и крепко-крепко прижимая к себе. Его северное море размешано с кровью, но это море – мое. – А ты? – шепчу я, глядя в его глаза – они теплые и ласковые, любимые
Я всегда хотела тебя увидеть еще раз, даже пыталась искать, до того как Габриэль появился, – шепчет она мне на ухо. – Но ничего не получалось. Лиля, я не хотела, чтобы все так вышло. Должно быть, безумие заразно. Мне жаль, прости. – Роза отстраняется от меня. – Я найду его и отомщу за родителей и за Сашу. А ты убегай. Этот тайный ход выведет тебя на улицу. Убегай скорее, малышка. Я подожгу это логово. Наш братик так верит в ад, что непременно должен туда попасть еще на земле.
Прости, прости меня, Лиля, сестренка. Прости, я не знала.
Как ты могла, Лиля, как? – Он садится напротив и кладет голову мне на колени. – Ты выбрала его. Разрушила все мои планы. Почему ты не такая, как Роза? Почему ты меня не любишь?
Мне вдруг кажется, что в его глазах мелькнул отблеск света.
Прости меня, Алиса, это из-за меня. Как же мне спасти тебя, что мне сделать? Я не могу оторвать глаз от подруги, не веря, что этот урод схватил и ее, а Матвей потерянно смотрит на Яну. Он тоже этого не ожидал. Мне становится понятно, что задумал Габриэль. Он настолько рехнулся со своей игрой в демона и высшие силы, что потребует от нас выбора. Смертельного выбора. Выбора между близкими людьми. Матвей или Алиса. Я или Яна. Ему нравится мучить нас. Что-то напевая, Габриэль подходит к девушкам, касается их лиц, волос, шей, а они обе беззвучно плачут, прижимаясь друг к другу плечами. Они похожи на маленьких испуганных девочек.
Я люблю тебя, принцесса, – кричит мне Матвей. Его лицо в крови, в его глазах – отражение смерти, но его голос ласков, как никогда. – Я тоже тебя люблю, волчонок, – сквозь слезы отвечаю я.
Как, интересно, кошки ходят по снегу, если снег выше кошек?
В любом сне, детка, главное – вовремя проснуться. Я рад, что тебе это удалось.
Я попробовал представить себя Лордом. Смотрящимся в зеркало. Это угрожало мощнейшим приступом нарциссизма. – Он видит что-то вроде молодого Боуи. Только красивее. Будь я похож на Боуи, я бы… – … стонал, что похож на престарелую Марлен Дитрих и мечтал походить на Тайсона, – подсказал Сфинкс. – Цитирую дословно, так что не считай это преувеличением. То, что видит в зеркале Лорд, вовсе не похоже на то, что, глядя на него, видишь ты. И это лишь один пример того, как странно иногда ведут себя отражения.
То, что видит в зеркале Лорд, вовсе не похоже на то, что, глядя на него, видишь ты. И это лишь один пример того, как странно иногда ведут себя отражени.
Одиночка плюс одиночка – двое одиночек. А еще десять – это уже целое море одиночества.
И тут вошел Слепой с тряпкой из-под крысы в руках. – Совсем спятили? – спросил он.– В тебя попало? – замирая от восторга, уточнил Табаки.– Попало.– И ты удивился? – Мы оба удивились.
– Сфинкс, ты шутишь? – не выдержал я. – Шучу, – сказал он серьезно. – Я вообще шутник, ты не заметил?
Плед, застилавший кровать, никогда не лежал ровно. Вечно бугрился и морщинился труднопроходимыми складками. Ползать по нему было мучением. Но я сделал попытку. Табаки сказал, что я похож на неверную жену султана, которую закатали в ковер перед утоплением.
Некоторые живут, как будто в порядке эксперимента.
– Откуда ты знаешь? Он сам сказал? – Нет. Просто я живу рядом.
Рядом – стол второй. Самый яркий и шумный. Крашеные ирокезы, очки и бусы. В ушах – гремящие затычки наушников. Крысы – помесь панков с клоунами.
Угольки, из которых под сильным давлением жизненных обстоятельств получились жемчужины. Красота, порожденная страданием.
Маленький с рыжим мехом и янтарными глазами… Лиса! А вон там пепельные волосы и светло-коричневые глаза – парень из Дистрикта-9, убитый, когда мы вырывали друг у друга рюкзак. И что хуже всего – самый маленький переродок с темной блестящей шерстью, огромными карими глазами и номером 11 на ошейнике из плетеной соломы. И звериным оскалом. Рута…
На секунду чудовище застывает на месте, и тогда я понимаю, что именно в облике переродков не давало мне покоя. Зеленые, горящие ненавистью глаза не похожи на глаза волка или собаки. Они не похожи на глаза ни одного животного из всех, что я видела. Потому что они человеческие. Эта мысль едва доходит до моего сознания, когда я замечаю ошейник с номером 1, выложенным разноцветными камешками, и правда открывается мне во всей своей ужасающей полноте. Белокурые волосы, зеленые глаза, номер… это Диадема!
Что до меня, то не могу сказать, что жалею о смерти Лисы, однако я определенно ею восхищаюсь. По сообразительности она на сто очков обгоняла любого из трибутов. Уверена, если бы мы специально задумали ее отравить, она тут же почувствовала бы подвох и ни за что не взяла ягоды. Ее погубила неопытность Пита. Переоценивать противника подчас не менее опасно, чем недооценивать.
Нельзя выказать слабость. Иначе помощи не жди. Жалким видом никого не удивишь. А вот стойкость часто вызывает восхищение.
Добрые люди норовят проникнуть тебе в самое сердце. Я не должна этого допустить. Только не там, куда мы.
Добрые люди норовят проникнуть тебе в самое сердце. Я не должна этого допустить. Только не там, куда мы.
Глазки устали. Ты их закрой.Буду хранить я твой покой.Все беды и боли ночь унесет.Растает туман, когда солнце взойдет.Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух.И шелест ракиты ласкает твой слух. Мой голос становится едва слышным: Пусть снятся тебе расчудесные сны,Пусть вестником счастья станут они.
Но я следил не за Койн, а за тобой, Сойка, – а ты следила за мной.
Огненному переродку знакомо только одно чувство – невыносимая боль.
Никто не знает, что с тобой делать, девочка.
Но тот стоял на месте, прямой и твердый, как скала, лицо его тоже словно окаменело, и Артем опять ощутил недавнее желание убить живого человека.
Только мох не бери, от него в кишечнике четвертая мировая начинается.
Стерлись? Нет, они просто ушли глубже, как может уйти в тело вонзившаяся и не вытащенная вовремя игла. Как путешествует пропущенный недостаточно искусным хирургом осколок. Сначала он притаится и замрет, не причиняя страданий и не напоминая о себе, но однажды, приведенный в движение неизвестной силой, двинется в свой губительный путь сквозь артерии, нервные узлы, вспарывая жизненно важные органы и обрекая своего носителя на невыносимые муки.
Этот урок новейшей истории Артем запомнил крепко, как старался запоминать все, что ему говорил отчим.
Как вражеского шпиона, гнусно предавшего свой народ.
Через семь часов. Как это сделают?
У тебя еще молоко на губах не обсохло!
Артем промолчал и перешел на бег, и тогда сзади, из темноты, донесся отчаянный вопль: Артем бежал вперед, спотыкаясь, не видя перед собой ничего, несколько раз он упал, разодрав о бетонный пол ладони и ссадив колени, но останавливаться было нельзя, слишком отчетливо ему виделся черный автомат на пульте, и сейчас он уже не так верил в то, что братья предпочтут кроткое слово насилию, если смогут его догнать.
Часто бывает, что мысль, кажущаяся во сне гениальной, при пробуждении оказывается бессмысленным сочетанием слов… – О, возлюбленный брат мой! Скверна на теле твоем и в душе твоей, – услышал он голос прямо над собой.
В общем, банку мы с ним на двоих раздавили. Последнее, что помню, – это как он на четвереньках ползает и кричит «Я – Луноход‑1!».
Отвечай! – кричит он визгливо. – Она или ты? Она или ты? Она или… – Я, – хрипло повторяет мой ответ Матвей и с окровавленной недоброй ухмылкой смотрит на него. – Убей меня, чертов псих, а ее отпусти. Сдержи слово, как настоящий мужик. Или у демонов нет гендерных.
Ты или он? – спрашивает меня Габриэль. Из-за маски его голос звучит ниже и глуше. – Кто должен сейчас умереть? А кого я отпущу? Я смотрю на Матвея и слабо улыбаюсь. Он отчаянно машет головой, сразу поняв, каким будет мой ответ. Разве он может быть другим.
Роза не знает, что он взял фотографии трехлетней давности, где Саша был со своей бывшей. Что сестре заплатили деньги за ложь. Что бывшая ждет ребенка от другого мужчины и тоже обманула ее из-за денег. Роза меняется. Ее душа больше не принадлежит ей.
По сестре Роза скучала, а по нему – нет.
Саша очень сильный – занимался боксом. Пусть говорят, что он не эталон красоты, но у него самые ласковые руки и нежные губы. Взгляд кому-то мог показаться суровым, но на самом деле сердце у Саши теплое. Она влюбилась в это тепло и думала, что он будет согревать ее до конца жизни…
Признаюсь, я ей помог – подсыпал кое-что в еду. Не хотел лишаться наследства. В тот солнечный день – мы были в Италии – она хрипела, молила о помощи. А я стоял напротив, засунув руки в карманы, и улыбался, наблюдая за тем, как она уходит. Мне было так хорошо… Казалось, на меня снизошел свет, и я тонул в нем, испытывая неземное блаженство.
Зато память пропала. Ты никого.
Одна из фигур – та, что повыше, – бросается в горящий дом и выносит Лилю, которая должна была сгореть. – Мразь, – шепчет мальчик едва слышно.Как же он ее ненавидит, эту маленькую капризную принцессу, как же он ненавидит ее рыцарей! Как же он всех их ненавидит. – Где мама и папа? – со страхом спрашивает Роза, крепко сжимающая его ладонь.
Он все понял. Понял, что я убивал щенков, что я пугал тебя.
Перед ним была папка. Между листами я разглядел свою фотографию и понял, что папка набита мной. Моими оценками, характеристиками, снимками разных лет – всей той частью человека, которую можно перевести на бумагу. Я частично лежал перед ним, между корешками картонной папки, частично сидел напротив. Если и была какая-то разница между плоским мной, который лежал, и объемным мной, который сидел, то она заключалась в красных кроссовках. Это была уже не обувь. Это был я сам. Моя смелость и мое безумие, немножко потускневшее за три дня, но все еще яркое и красивое, как огонь.
Наружность отсутствовала в его сознании. Только он сам, ветер, песни и те, кого он любил. Все это было в Доме, а снаружи – никого и ничего, только пустой, враждебный город, живший своей жизнью.
Спортсмен ссорится с Сиамцами, – сообщил Слепой. – Они сперли у него журнал с голыми тетками.
– А ты о нас вообще странного мнения, – хихикнул Табаки. – Ходим, как надутые индюки, ничего вокруг не замечаем. Иногда сносим кому-нибудь пол-головы, не замечаем и этого, бредем себе дальше. На плечах у нас – «бремя белого человека», а под мышкой – толстенный свод Домовых законов и правил, где записано: «Лупи лежачего, топчи упавшего, плюй в колодец, из которого пьешь», и прочие полезные советы.
Осознал свои недостатки. Поделюсь с желающими бесценным опытом.
В каждой комнате Дома обитали свои покойники. В каждом шкафу догнивал свой неупоминаемый скелет. Когда привидениям не хватало комнат, они начинали слоняться по коридорам.
Бока почти срослись, и повадки у всех стали одинаковыми. Скоро не будет нужды открывать рот, чтобы сообщить свое мнение по любому вопросу, и так все всё будут знать.
Ладно, – сказал он. – Забудем того тебя, который живет в зеркале. – По-твоему, это не я? – Ты. Но не совсем. Это ты, искаженный собственным восприятием. В зеркалах мы все хуже, чем на самом деле, не замечал?
– Боже мой! – простонал Черный, водружая на голову подушку. – Не упоминай имя божье всуе, ты, мерзкий человек.
Финник! – раздается не то вопль, не то радостный возглас. Красивая, разве что слегка чумазая девушка с темными спутанными волосами и сине-зелеными глазами бежит нам навстречу в одной простыне. – Финник! Внезапно кажется, будто во всем мире есть только эти двое, летящие сквозь пространство навстречу друг другу. Они обнимаются, теряют равновесие, ударяются о стену, и остаются там, слившись в одно целое. Неразделимое. Я чувствую, что завидую им. Точнее не им самим, а какой-то определенности. Никто не усомнится в их любви.
– Президент Сноу… продавал меня… мое тело. – Его голос звучит глухо и отрешенно. – И не только меня. Если победитель был привлекательным, президент дарил его кому-нибудь или выставлял на продажу за огромную цену. Отказаться было невозможно – иначе убивали кого-нибудь из твоих близких. Поэтому все соглашались.
– Ну а теперь перейдем к нашему славному президенту Кориолану Сноу, – говорит Финник. – Он был так молод, когда пришел к власти. И так умен, что смог удержать ее. Интересно, как ему это удалось? Одно слово. Одно только слово, и все станет на свои места. Яд. Финник прослеживает политическую карьеру Сноу, про которую я до сих пор ничего не знала, подробно останавливаясь на загадочных смертях его противников и, хуже того, ставших неудобными союзников. Одни падали замертво во время застолий, другие медленно угасали в течение нескольких месяцев. Списывалось все на испорченных моллюсков, неуловимые вирусы или вовремя не выявленную патологию аорты. Сноу сам пил из отравленной чаши, чтобы отвести подозрение. Противоядия иногда срабатывали не в полной мере. Говорят, поэтому он всегда носит в лацкане надушенные розы. Чтобы отбить запах крови от незаживающих язв во рту. И так далее и тому подобное… Говорят, у Сноу есть список, и никто не знает, кто будет следующим. Яд. Оружие змеи.
Прошло пять, десять, пятнадцать лет, прежде чем я согласилась. Пит так сильно хотел детей. Когда я почувствовала, как она зашевелилась во мне, меня охватил страх – такой сильный, что его усмирила только радость оттого, что я держу на руках дочку. Мальчика я носила легче, но не намного.
– Зря пришел. Ее здесь нет, – говорю я. Лютик снова шипит. – Можешь шипеть сколько угодно, но ее здесь нет. Прим ты здесь не найдешь. – Услышав ее имя, кот настораживается, поднимает уши и с надеждой мяучит. – Убирайся! – Лютик уворачивается от брошенной в него подушки. – Прочь! Здесь тебе ничего не светит! – Я дрожу от ярости. – Она не вернется! Она никогда сюда не вернется! – Я беру еще одну подушку, встаю, чтобы точнее прицелиться, и внезапно понимаю, что по щекам текут слезы. – Она умерла. – Я хватаюсь за живот, чтобы унять боль, оседаю, обхватываю подушку, раскачиваюсь и плачу. – Она умерла, тупой кот. Умерла.
Союзниками, – медленно повторяет Пит, будто пробуя слово на вкус. – Подруга. Возлюбленная. Победительница. Враг. Невеста. Мишень. Переродок. Соседка. Охотник. Трибут. Союзник. Список растет.
– Китнисс… подумай, к чему это приведет. Что останется в конце? Никто не может быть в безопасности. Ни в Капитолии, ни в дистриктах. А вы… в Тринадцатом… – Пит судорожно втягивает воздух, будто задыхается; глаза его кажутся безумными, – не доживете до завтрашнего утра!
Внезапно дверь в комнату распахивается, и появляются три миротворца. Двое заламывают стилисту руки за спину и сковывают наручниками, а третий наносит страшный удар в висок, так что Цинна падает на колени. Однако его продолжают бить кулаками в перчатках с металлическими шипами, оставляя на теле и на лице зияющие раны. Моя голова готова взорваться от крика; я барабаню по непробиваемому стеклу, хочу прорваться наружу. Наконец миротворцы, словно не замечая меня, оттаскивают бесчувственное тело прочь из комнаты. Остается лишь окровавленный след на полу.
Разве краткое счастье хуже, чем никакое? – Пожалуй, Цезарь, я бы с тобой согласился, – с горечью продолжает Пит, – если бы не ребенок.
Думаю, Цинна, тебе лучше выйти на поклон! – провозглашает он с широким приглашающим жестом. Тот поднимается и, повернувшись к зрителям, коротко и грациозно кивает. Мне вдруг становится страшно. Цинна, Цинна, что ты наделал? Что-то ужасное, непоправимое. Собственный небольшой мятеж. И все это ради меня. Помню, как он сказал: «Я привык изливать свои чувства в работе, так что если кому и сделаю больно, то себе одному».
Ты… повесила… Сенеку Крейна? – выдает Цинна.
Это его успокоило и, желая произвести хорошее впечатление, он блеснул: На этот раз он точно переборщил. Гневная судорога исказила красивое мужественное лицо товарища Русакова, Банзай вовсе отвернулся, и даже дядя Федор нахмурился.
Очень, очень любопытное место. Я называю ее Вавилоном.
– Скажу тебе больше, – подмигнул ему сталкер. – Я думаю, мы уже в нем.
Сможет ли человек выжить, и даже если сможет, будет ли это тот же человек, который покорил мир и уверенно правил им? Теперь, когда Артем сам смог оценить, с какой высоты человечество обрушилось в пропасть, его вера в прекрасное будущее испарилась окончательно.
Артем вскинул взгляд и внимательно посмотрел на него.
Мне так кажется, что жизнь, конечно, пустая штука, и смысла в ней в целом нет, и нет судьбы, то есть такой определенной, явной, так чтобы родился, и все уже знаешь.
Так что прав был старик Шекспир: весь мир – театр. Вот только вовсе не тот, на который он намекал, – заключил он. – Только с сегодняшнего утра ты уже успел наговорить на несколько столетий горения в аду, – заметил Сергей Андреевич…
Мягкость и кротость не есть слабость, о возлюбленные братья мои, за мягкостью скрывается огромная сила воли!
Человек теперь виделся ему как хитроумная машина по уничтожению продуктов и производству дерьма, функционирующая почти без сбоев на протяжении всей жизни, у которой нет никакого смысла, если под словом «смысл» иметь в виду какую-то конечную цель. Смысл был в процессе: истребить как можно больше пищи, переработать ее поскорее и извергнуть отбросы, все, что осталось от дымящихся свиных отбивных, сочных тушеных грибов, пышных лепешек – теперь испорченное и оскверненное. Черты лиц приходящих стирались, они становились безликими механизмами по разрушению прекрасного и полезного, создающими взамен зловонное и никчемное.
Артем понял, что прав был тот древний мудрец, который, умирая, заявил, что знает только то, что ничего не знает.
– Нэ пуха нэ пера! – пожелал ему напоследок Руслан.
Только одно спасает человека от безумия – неизвестность.
Конечно же, ты не убивала своих родителей, как думает моя крошка Роза. Конечно же, нет. Разве бы ты смогла? Мне пришлось обмануть мою ласковую сестренку, чтобы она не обижалась. Ведь она очень любила своих родителей. И тебя. Легче управлять теми, кто ненавидит, а не теми, кто хранит в своем сердце искру любви. Твой друг это знает, Лиля. Он приручал тебя к себе постепенно, умело используя ненависть и любовь. Я сам научил его этому…
Ты сделала неверный выбор. К тому времени девочке уже выделили квоту для трансплантации, а вот мальчик, не дождавшись спасения, умер. Хотя мог получить от тебя шанс на жизнь и выздоровление. Поздравляю, вот ты и стала убийцей». В качестве доказательства он прислал ссылку на группу в социальной сети, посвященной тому самому мальчику. Все было так, как сказал этот демон, встретивший меня на балконе. И с тех пор вся моя жизнь перевернулась.
Мальчик под кроватью улыбается. Какая догадливая. – Лиля, хватит говорить глупо.
Это монстр. Монстр из моих снов! Это он! Выжженная на сердце звезда окончательно тускнет.
Я ее убил, – нервно говорит тень кому-то по телефону. – Случайно грохнул эту шлюху. Просто ударил по морде, а она неудачно упала и пробила себе голову. Что теперь делать? Что делать? Что со мной будет? Тень не знает, что мальчик ее видит. Тень даже не подозревает о его существовании. Тени невдомек, что мальчик чувствует запах теплой крови, из-за которого зажимает нос, боясь издать хоть один звук. – Нет, свидетелей нет, – отрывисто говорит тень, продолжая мерить комнату шагами. – Мы были вдвоем. Что говоришь? Отпечатки? Сейчас сделаю. Но, если что, ты прикроешь меня, понял? Один я тонуть не буду, заберу всех. Я не нервничаю! Просто зол. Как же она неудачно упала.
Спасший убийцу должен быть наказан, Лилия. Что, не помнишь, как он вытащил тебя из огня? А ты, друг мой? – Габриэль поворачивается к опешившему Матвею. – Ты помнишь, как шестнадцать лет назад спас из огня маленькую девочку из дома по соседству? Девочку, которая убила своих родителей. Глаза Матвея расширяются. Он что-то вспоминает. А я помню сон, в котором меня спас мальчик.
Я смотрю на Матвея, и моя душа разрывается от боли. Ему плохо – в глазах стекло слез, жилы на шее натянуты, словно струны, на лице – маска горя.
Если я виновата, накажите меня, но отпустите Матвея, – прошу я. – Он ни при чем. – О нет, – вздыхает Габриэль. – Он очень даже при чем. Роза, у которой вдруг высыхают слезы, смеется и идет к Матвею. Она садится к нему на колени, обвивает руками шею, целует в щеки. Его глаза закрыты, а заведенные назад, за спинку стула, руки сжаты в кулаки. Я знаю, что ему неприятно, но он не дергается. Терпит.
«Мне страшно! Мне очень страшно!» – мысленно кричу я. «Все будет хорошо, принцесса», – отвечает он мне, но я впервые ему не верю.
Я не помню, – едва слышно отвечаю я, и она бьет меня по лицу со всего размаха, так, что на губах появляется кровь. – А я все помню, моя маленькая сестренка, все! – Ее – или мой? – Голос наполнен звенящей яростью. – Перестань, – холодно говорит Габриэль.
Больше, чем за себя, я боюсь за Матвея. Я не хочу, чтобы ему было больно. Пусть лучше я пострадаю, но только не он, не он! Не знаю, что происходит, но я хочу его защитить, закрыть собой, уберечь от кровавой участи.
Табаки пообещал, что не оставит его в беде. И не оставил. Он пел Лорду. Он играл ему на губной гармошке. Он поддерживал его силы мерзкими настойками, в которых плавали чилийские перчики. Заодно подкреплялся сам. Так что Лорд был не одинок. Ни одна живая душа не уснула бы там, где Табаки кого-то так рьяно утешал.
Он этого не сказал, но иногда вовсе не обязательно говорить что-то вслух, чтобы тебя поняли.
Ему было больно от слишком большого счастья.
В зеркалах мы все хуже, чем на самом деле, не замечал?
Он боролся с застенчивостью – грубыми шутками, с нелюбовью к дракам – тем, что первым в них ввязывался, со страхом перед смертью – мыслями о ней.
Я его понимал. Даже слишком хорошо. Но не хотел понимать. Это означало опять стать белой вороной.
Но еще Седой говорил: слова, которые сказаны, что-то означают, даже если ты ничего не имел в виду.
Но Курильщика трудно отшивать. Он протягивает себя на раскрытой ладони – всего целиком – и вручает тебе, а голую душу не отбросишь прочь, сделав вид, что не понял, что тебе дали и зачем. Его сила в этой страшной открытости. Таких я еще не встречал.
Никогда – это слишком долгое слово. Ты их любишь, такие дурацкие слова.
И он запел одну из своих жутких, заунывных песен, от которых у меня мурашки бегали по коже. С повторяющимся до одурения припевом. Обычно в них воспевались либо дождь, либо ветер, но на этот раз, в порядке исключения, это был дым, струящийся над пепелищем какого-то сгоревшего дотла здания.
Ты. Но не совсем. Это ты, искаженный собственным восприятием. В зеркалах мы все хуже, чем на самом деле, не замечал?
Никому не нравится, когда посторонние разгадывают их любимые игры.
Седой говорил: слова, которые сказаны, что-то означают, даже если ты ничего не имел в виду.
Кажется, сейчас не самое подходящее время упоминать, что я повесила манекен и написала на нем имя Сенеки Крейна, – срывается у меня с языка.
– Не волнуйся. Твой покорный слуга привык изливать свои чувства в работе, так что если кому и сделает больно, то себе одному.
Мои дети, которые не догадываются, что играют на кладбище.
Я – сильно обожженная девушка без крыльев. Без огня.
Я мертва, но умереть мне не дозволено. Жива, но фактически мертва – и так одинока, что любое существо, пусть даже самое мерзкое, я встретила бы с распростертыми объятиями.
Жаль, что я не первая. Так только больше времени на пустые предположения.
Ненавязчивый юмор и легкий характер – вот в чем его истинное обаяние.
Многое? Объясняет? Кому из нас?

Leave your vote

0 Голосов
Upvote Downvote

Цитатница - статусы,фразы,цитаты
0 0 голоса
Ставь оценку!
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии

Add to Collection

No Collections

Here you'll find all collections you've created before.

0
Как цитаты? Комментируй!x