«Сталкер» — фантастический фильм, снятый в «Мосфильме» в СССР в 1979 году по мотивам романа «Пикник на обочине» братьев Стругацких. По словам режиссера Андрея Тарковского, данный фильм — одно из наиболее значительных произведений в его творчестве, где он «легально коснулся трансцендентного». Съемки фильмасопровождались множеством проблем и заняло около трёх лет. При проявке плёнки был практически полностью потерян первый вариант. Мы подготовили для вас самые запоминающиеся цитаты из фильма Сталкер.

Скучно, господа, скучно. Вот в средние века скучно не было: тогда в каждом доме был домовой, а в каждой церкви – Бог.

Я эту самую истину выкапываю, а в это время с ней что-то такое делается, что выкапывал-то я истину, а выкопал кучу, извините… не скажу чего.

Они ведь каждую минуту думают о том, чтоб не продешевить, чтобы продать себя подороже, чтобы им все оплатили, каждое душевное движение. Они знают, что не зря родились, что они призваны. Они ведь живут только раз. Разве такие могут во что-нибудь верить?
Плевал я на человечество. Во всем вашем человечестве меня интересует только один человек — я то есть. Стою я чего-нибудь, или я такое же дерьмо, как некоторые прочие…

Что толку от ваших знаний? Чья совесть от них заболит?

Обругает какая-нибудь сволочь — рана, другая сволочь похвалит — еще рана, душу вложишь, сердце свое вложишь — сожрут и душу и сердце. Мерзость вынешь из души — жрут мерзость. Они же все поголовно грамотные! У них у всех сенсорное голодание. И все они клубятся вокруг, и все требуют: Давай, давай!

— А далеко до этой комнаты?
— По прямой — метров 200. Да только тут не бывает прямых.

Дикобразу — дикобразово.

Откуда мне знать, как назвать то, чего я хочу? И откуда мне знать, что на самом-то деле я не хочу того, чего я хочу? Или, скажем, что я действительно не хочу того, чего я не хочу? Это всё какие-то неуловимые вещи — стоит их назвать, как они исчезают, тают, испаряются. Как медуза на солнце. Видели когда- нибудь?

— Неужели Вы верите в эти сказки?
— В страшные — да… В добрые — нет, а в страшные — сколько угодно.

Мне кажется, она пропускает тех, у кого нет никакой надежды. Не плохих, а несчастных!
Во всяком случае, вся эта ваша «технология», все эти домны, колеса и прочая маета-суета — чтобы меньше работать и больше жрать. Все это — костыли и протезы.
А человечество существует для того, чтобы создавать… произведения искусства. Это, во всяком случае, бескорыстно, в отличие от всех других человеческих действий.
Великие иллюзии… Образы абсолютной истины…

А если бы не было в нашей жизни горя, то лучше бы не было — хуже было бы. Ведь тогда и счастья не было, не было бы надежды.

Есть треугольник А, Б и С, который равен треугольнику А-прим, Б-прим, С-прим. Вы чувствуете, какая скука заключена в этих словах?

Не может быть у отдельного человека такой ненависти или, скажем, такой любви, которая распространялась бы на всё человечество. Ну деньги, бабы… Ну там месть, чтоб начальника машина переехала, ну это туда-сюда… А власть над миром, справедливое общество, царство Божие на земле — это ведь не желания, а идеологии, действия, концепции. Неосознанное сострадание еще не в состоянии реализоваться.

Поиски истины. Она прячется, а вы ее повсюду ищете. В одном месте копнули — ага, ядро состоит из протонов.

Разве может быть счастье за счёт несчастья других?

Сознание мое хочет победу вегетарианства во всем мире, а подсознание изнывает по куску сочного мяса, а чего же хочу я?

Лучше горькое счастье, чем серая, унылая жизнь.


— Ну вот мы и дома. Тихо как. Это самое тихое место в мире. Здесь так красиво. Здесь никого нет.
— Но мы же здесь.
— Ну, три человека же не могут за день всё испортить…

Мир управляется чугунными законами, и это невыносимо скучно.

Знаете что, господин Эйнштейн, не желаю я с вами спорить.

В спорах рождается истина, будь она проклята.

Во всяком случае, вся эта ваша технология, все эти домны, колеса, и прочая маета-суета, чтобы меньше работать и больше жрать.

Боже мой, ты ведь даже не Герострат.

Тебе просто всю жизнь хотелось мне нагадить за то, что 20 лет назад я переспал с твоей женой.
И теперь ты в восторге, что тебе удалось со мной сквитаться.

Если я стану вспоминать свою жизнь, то вряд ли стану добрее.

А потом, неужели ты не чувствуешь, как это все срамно?
Унижаться, сопли распускать, молиться?
А что дурного в молитве?

И страшно было, и стыдно было.

Но я никогда не жалела и никогда никому не завидовала.

А если бы не было в нашей жизни горя, то лучше бы не было.

Хуже было бы.

Обругает какая-нибудь сволочь — рана, другая сволочь похвалит — еще рана, душу вложишь, сердце свое вложишь — сожрут и душу и сердце. Мерзость вынешь из души — жрут мерзость. Они же все поголовно грамотные! У них у всех сенсорное голодание. И все они клубятся вокруг, и все требуют: Давай, давай!

Главное, пусть они поверят в себя и станут беспомощными, как дети. Потому что слабость велика, а сила ничтожна. Когда человек рождается, он слаб и гибок, а когда умирает — он крепок и черств. Когда дерево растет, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жестко — оно умирает. Черствость и сила — спутники смерти. Слабость и гибкость — выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит.

Спасти всех можно, спасая себя. В духовном смысле, конечно.