Николай Лесков в 19-м веке написал удивительную повесть о мастере по прозвищу Левша, который был настолько хорош в своем искусстве, что сумел подковать крошечную блоху, которую только в лупу и можно было увидеть. Повесть «Левша» рассказывает о быте 19-го века, об отношениях среди разных сословий, а также о человеческом таланте. В данном разделе собраны цитаты из книги «Левша».

     Платов из Тулы уехал, а оружейники три человека, самые искусные из них, один косой Левша, на щеке пятно родимое, а на висках волосья при ученье выдраны, попрощались с товарищами и с своими домашними да, ничего никому не сказывая, взяли сумочки, положили туда что нужно съестного и скрылись из города.
     — Что если бы я сказал: «Твое лицо, оно ужасно», и начал бы плакать?
     Бесполезное это дело: дураков учить все равно что мертвых лечить.

     Чем больше бьют, тем лучше ты дерешься.
     В перчатках ты хранишь душу.
     Неужели с того, что вы меня богатее, то у вас и чувств больше?
      — В боксе все возможно
      Вера — роскошь, которая дорого народу обходится. 
      Подполз еще ближе: гляжу, крестятся и водку пьют, — ну, значит, русские!
      –Мне здесь то одно удивительно, что мои донцы-молодцы без всего этого воевали и дванадесять язык прогнали.
      Англичане из стали блоху сделали, а наши тульские кузнецы ее подковали, да им назад отослали.
      — Ты же сказал, что не пьешь?
— Нельзя завести новую привычку?
     Пьянство — это одиночный спорт. Пить надо одному.
     Во время боя злость — основное оружие. Борясь со злостью устаешь вдвое сильней.
     Спорливость — черта, удаляющая человека от истины.
     Не стоит думать о том, что будут делать другие, когда вы будете делать им добро, а надо, ни перед чем не останавливаясь, быть ко всем добрым.
     Всякому то кажется странно, что самому не свойственно.
     Ко всякому отвратительному положению человек по возможности привыкает, и в каждом положении он сохраняет по возможности способность преследовать свои скудные радости.
     Жизнь бьет сильнее, чем любой соперник.
     Я познакомлю тебя с тем, чего ты не знал. Называется «защита». — У меня есть защита. — Останавливать удары лицом — это не защита.
     — Я познакомлю тебя с тем, чего ты не знал. Называется «защита».
— У меня есть защита.
— Останавливать удары лицом — это не защита.
     Делай, что должен, чтобы делать, что хочешь.
     Дело не в твоих чувствах, сейчас ты должен дать ей понять её чувства, и не думать что это касается только тебя, и тогда, всё однажды наладиться само, жизнь, бокс, всё что захочешь.
     Пока ты зло помнишь — зло живо, а пусть оно умрет, тогда и душа твоя в покое жить станет.
    Милый, не позволяй ему тебя бить.
    Ты его жена? — Могу и не быть, если хочешь.
    Господь на тебя сейчас смотрит. Твоя жена с небес на тебя смотрит. Я на тебя смотрю. Твоя дочь на тебя тоже смотрит!
    Я не хотел идти домой, там 100 кв метров пустоты.
    Они все разбегутся как тараканы.
    -Можно я пойду с тобой на бой ?
-Нет дорогая.
-Но почему , мама же ходила.
-Она ходила , и боялась каждый раз.
-А я постараюсь не боятся.
-Я … я … я не знаю… , раньше такими вопросами занималась твоя мама , но жаль ее сейчас нету с нами.
     Нет ничего невозможного, когда рядом тот, кто в тебя верит.
     Я в полном чертовом беспорядке.
     Никакой агрессии, лишь желание продолжать получать наказание.
     Круто, когда тебя хотят.
     Никогда не сдавайся. Сдаются квартиры, шлюхи и слабаки.
     Не позволяй обстоятельствам сломать тебе жизнь!
     Я в полном чертовом беспорядке.
     Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелявши.»  «Наша наука простая: по Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы нимало не знаем. <…> У нас это так повсеместно.
     Боец знает только один вид работы
     Нет ничего невозможного, когда рядом тот, кто в тебя верит.
     Пьянство — это одиночный спорт. Пить надо одному.
     — Я должна знать, в каком вы состоянии. — Я в задничном состоянии.
     — Это твой отец? — Я уже не знаю.
     Дело не в твоих чувствах, сейчас ты должен дать ей понять её чувства, и не думать, что это касается только тебя, и тогда, всё однажды наладиться само, жизнь, бокс, всё что захочешь.
     Злость — основное оружие. Борясь со злостью, устаешь вдвое сильней.

     У тебя в одном глазу облачно, а в другом — солнечно.
     Я не хотел идти домой, там 100 кв метров пустоты.
     Каждая книга цитата; каждый дом цитата из всех лесов, рудников и карьеров; а каждый человек цитата из всех своих предков.
     Что если бы я сказал: «Твое лицо, оно ужасно», и начал бы плакать?
     В перчатках ты хранишь душу.
     – Разве так можно! У него, – говорит, – хоть и шуба овечкина, так душа человечкина.
     Подавай сюда. Я знаю, что мои меня не могут обманывать. Тут что-нибудь сверх понятия сделано.
     – Горите себе, а нам некогда, – и опять свою щипаную голову спрятал, ставню захлопнул, и за свое дело принялися.
     Знай, – говорит, – свое рвотное да слабительное, а не в свое дело не мешайся: в России на это генералы есть.
      Тогда его сейчас обыскали, пестрое платье с него сняли и часы с трепетиром, и деньги обрали, а самого пристав велел на встречном извозчике бесплатно в больницу отправить.
      Пожалуйста, не порть мне политики.
      И с этою верностью Левша перекрестился и помер.
      Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелявши.
      Наша наука простая: по Псалтирю да по Полусоннику, а арифметики мы нимало не знаем.
      Платов остался с обидою и лег дома на досадную укушетку, да так все и лежал да покуривал Жуков табак без перестачи.
     А доведи они Левшины слова в свое время до государя, – в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был.
     Ничем его англичане не могли сбить, чтобы он на их жизнь прельстился, а только уговорили его на короткое время погостить, и они его в это время по разным заводам водить будут и все свое искусство покажут.
     Видите, я лучше всех знал, что мои русские меня не обманут. Глядите, пожалуйста: ведь они, шельмы, аглицкую блоху на подковы подковали!
     А потому, – говорит, – что я мельче этих подковок работал: я гвоздики выковывал, которыми подковки забиты, – там уже никакой мелкоскоп взять не может.
     Пока государь на бале веселился, они ему такое новое удивление подстроили, что у Платова всю фантазию отняли.
     Платов боялся к государю на глаза показаться, потому что Николай Павлович был ужасно какой замечательный и памятный – ничего не забывал.
     Скажи им от меня, что брат мой этой вещи удивлялся и чужих людей, которые делали нимфозорию, больше всех хвалил, а я на своих надеюсь, что они никого не хуже. Они моего слова не проронят и что-нибудь сделают.
     Не пей мало, не пей много, а пей средственно.
     Государь Николай Павлович в своих русских людях был очень уверенный и никакому иностранцу уступать не любил.
     Англичанин, которого он спрашивает, рукою ему в ту сторону покажет или головою махнет, а он туда лицом оборотится и нетерпеливо в родную сторону смотрит.
     Тогда англичане позвали государя в самую последнюю кунсткамеру, где у них со всего света собраны минеральные камни и нимфозории, начиная с самой огромнейшей египетской керамиды до закожной блохи, которую глазам видеть невозможно, а угрызение ее между кожей и телом.
     Пусть сейчас заложат двухсестную карету, и поедем в новые кунсткамеры смотреть.
    Так все время и не сходил до особого случая и через это очень понравился одному полшкиперу, который, на горе нашего Левши, умел по-русски говорить. Этот полшкипер не мог надивиться, что русский сухопутный человек и так все непогоды выдерживает.
    Так и Платов умом виляет, и туляки тоже.
    Зачем ты их очень сконфузил, мне их теперь очень жалко. Поедем.
    Он – левша и все левой рукой делает.
    Так в тогдашнее время все требовалось очень в аккурате и в скорости, чтобы ни одна минута для русской полезности не пропадала.
    Но только когда Мартын-Сольский приехал, Левша уже кончался, потому что у него затылок о парат раскололся, и он одно только мог внятно выговорить.
     Собственное имя Левши, подобно именам многих величайших гениев, навсегда утрачено для потомства.
     Англичанина как привезли в посольский дом, сейчас сразу позвали к нему лекаря и аптекаря.
     Это тем и приятнее, потому что таким делом если заняться, то надо с обстоятельным намерением, а как я сего к чужой нации не чувствую, то зачем девушек морочить?
     Мы много довольны, что ты за нас ручался, а испортить мы ничего не испортили: возьмите, в самый сильный мелкоскоп смотрите.
     Сошлись они все трое в один домик к Левше, двери заперли, ставни в окнах закрыли, перед Николиным образом лампадку затеплили и начали работать.
     Но только когда Мартын-Сольский приехал, Левша уже кончался, потому что у него затылок о парат раскололся, и он одно только мог внятно выговорить: – Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят: пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся. И с этою верностью Левша перекрестился и помер.
     Стали все подходить и смотреть: блоха действительно была на все ноги подкована на настоящие подковы, а Левша доложил, что и это еще не все удивительное. – Если бы, – говорит, – был лучше мелкоскоп, который в пять миллионов увеличивает, так вы изволили бы, – говорит, – увидать, что на каждой подковинке мастерово имя выставлено: какой русский мастер ту подковку делал.– И твое имя тут есть? – спросил государь.– Никак нет, – отвечает Левша, – моего одного и нет.– Почему же? – А потому, – говорит, – что я мельче этих подковок работал: я гвоздики выковывал, которыми подковки забиты, – там уже никакой мелкоскоп взять не может.
     А аглицкий полшкипер в это самое время на другой день встал, другую гуттаперчевую пилюлю в нутро проглотил, на легкий завтрак курицу с рысью съел, ерфиксом запил и говор.
     А Левшу свалили в квартале на пол.